Шрифт:
Глава 1
Похороны
Смерть свекрови Люба восприняла спокойно. Единственное что, мужа жалко…
Хоть и четвертый десяток Петя ее разменял, а от мамкиной юбки так и не отцепился.
Ох, и намаялась же Люба. За пятнадцать лет свекровь, да земля ей пухом, столько крови ей попила.
Люба и рыдала и в ногах у мужа валялась, все просила, чтобы уехали они куда подальше.
На что тот отвечал, если уедут, то и маму с собой возьмут всенепременно. Так что, смысла в переезде никакого.
Да и какой переезд, в самом деле? Тут у них два дома, два огорода, два сада…
Столько души и тепла вложили они в это место…
Куда ехать? Глупость, ей богу…
Свекровь разлюбезная жила через улицу и окошки ее домика с резными наличниками смотрели прямо в окна двухэтажного коттеджа, в котором проживали Люба, ее муж Петр, да две дочки старшеклассницы.
Так что можно догадаться, свекровь больше времени проводила в семье сына, все пытаясь привить свои вкусы, мировоззрения и привычки нерадивой невестке и внучкам.
И вполне понятно, что ее смерть означала для Любы; ну, как бы… баба с возу, кобыле легче.
Она бы и на похороны не пошла, но поселок небольшой, осуждающих взглядов и упреков не оберешься потом. Затюкают…
Да и как не пойдет, если прощание на их участке проходить будет? Бред же…
Надев самое темное платье, что смогла найти в своем гардеробе, и, накинув на голову черную косынку, Люба постучалась в комнату к дочкам.
– Девочки, готовы? Пойдемте, народ уже собрался.
– Идем, мам! – отозвалась то ли Маша, то ли Соня.
Очень бодро так отозвалась, что она задумалась; а как ее девочки среагировали на смерть бабушки…
Неужели чувствуют то же самое, что и она? Не может быть…
Все-таки Зинаида Павловна любила внучек… ведь любила же, или как?
И тут вспомнила, что часто уж свекровь говорила, что внучки не в их породу. Вот что она имела в виду? Что девочки не от Петра?
Так Люба как-то раз не выдержала, и прямо спросила, а на что вы тут, Зинаида Павловна намекаете? Что я вашему Петеньке рога наставила?
Свекровь долго еще после таких слов язвой ее называла.
Нет, а что она в самом деле-то? Уж Маша вылитый Петр! Губу нижнюю так же выпячивает, когда обижается, да и хмурится один в один. А у Соньки характер прямо ни дать, ни взять, в папаню! И волос в их породу. Чернявый, да кудрявый. Люба-то светленькая…
И зачем, спрашивается, напраслину на сноху возводить?
А Петя как телок; ни мычит, ни телится, и заступиться за жену не может. Боится матери слово поперек сказать. Да оно и ладно…
Люба Петьку любила. Добрый он, хороший. Весь в батю своего покойного. Да, Зинаида Павловна и мужа добротно так пропилила за все годы совместной жизни, что убрался он на тот свет раньше срока.
Вздохнув, Люба перекрестилась и вышла во двор. Ох, уж эти косые взгляды соседушек, подружек свекрови. Ох, уж этот шепот в спину…
Прямо шипят, шипят, дескать, какая плохая невестка. И рук вон никудышная. Да как наш Петенька и позарился-то на нее? Приволок фифу городскую, будто своих девок мало.
А вот понравилась она Пете такой, какая есть. Худенькая, светленькая, улыбчивая…
Ему-то понравилась, а свекрови и подружайкам ее не по вкусу пришлась. Не по вкусу, да не по зубам.
Первые годы Люба все больше отмалчивалась, а после рождения второй дочки, как встала на дыбы, да показала свекрови и соседкам досужим, где раки зимуют.
– Давай, давай, пропиши им кузькину мать, – радовался свекор. – Давно пора, а то помру, кто за тебя заступится? А то, ишь, разошлись ведьмы!
– Бать, я тебе помру! – сердилась в ответ сноха. – Даже и не думай!
Вот свекра Люба сразу батей звать стала, а свекровь мамой назвать язык так и не повернулся.
Эх, милый, милый батя…
Родителей своих Люба в глаза не видела. Детдомовская…
Так что, свекор достойно заменил ей отца.
Как же она рыдала на его похоронах…
Рыдала и знала, что своим поведением вызовет новую волну негодования и слухов.
Но сдержаться не могла. Так было жаль его, так жаль…
И поползли же слухи, что неспроста сноха так по свекру убивается, ой, неспроста…
Одна из соседок Любе в лицо и бросила; было у тебя, что со свекром? Было ведь, если так горюешь по нему!
Люба ей тогда в морду плюнула, да пожелала, чтобы язык ее поганый отсох. Зла она тогда была, ох, как зла…
А соседка на следующий день заболела. Долго болела, горло все гнойничками обсыпало, ни поесть, ни попить по-человечески. А самое главное, языком не полязгать, голос пропал.
Долго болела соседка, а как в себя пришла, новые слухи поползли, будто Люба ведьма.
Да этот слух и на руку был, хоть в глаза теперь не лезли, а только в спину шипели, вот прямо как сейчас.
По правилам, незнамо кем написанным, Любе да Петру надлежало стоять возле гроба, пока все желающие не попрощаются.
А она и так припоздала; уже полный двор зевак набился, теперь в упрек поставят, что не поспешает.
В ведь было сказано; прощание в два дня! Так нет же, еще и двух нет, а уже тут как тут!
Нашли развлечение…
Остановившись возле гроба, Люба попробовала найти в сердце хоть капельку жалости, но не смогла. И стыдно так стало…