Чтение онлайн

Потом на подножке держался хитро

с рукой, " ""-

прихлопнутой дверью,

а как наконец прорвался в нутро,

и сам себе я не верю.

Место всегда старикам уступал.

От контролеров не прятался.

На ноги людям не наступал.

Мне наступали — не плакался.

Люди газеты читали в углах.

Люди сидели на грозных узлах.

Люди в трамвай продирались, как в рай

полный врагов узлейших,

61

логику бунта не влезших в трамваи

меняя на логику влезших.

Мрачно ворчали, вникая в печать,

квочками на продуктах:

«Трамвай не резиновый...

Бросьте стучать!

Не открывайте,

кондуктор'»

Я с теми, кто вышел и строить и месть, —

не с теми, кто вход запрещает.

Я с теми,кто хочет в трамвай влезть,

когда их туда не пущают.

Жесток этот мир, как зимой Москва,

когда она вьюгой продута.

Трамваи — резииовы.

Есть места!

Откройте двери, кондуктор!

ПОВАРА

СВИСТЯТ

Т.

Коржановскочи

Повара свистят,

когда режут лук,

когда лук слезу

вышибает, лют.

Повора свистят, чтобы свистом сдуть

лука едкий яд хоть бы как-нибудь.

Повара свистят,

а ножи блестят,

и хрустят, хрустят,

будто луку мстят.

Повара свистят

и частят-частят,

и поди пойми,

когда

впрямь грустят.

02

Ну а я свишу, когда я грушу,

когда сам себя на земле ищу.

Ну а я свищу, чтобы свистом сдуть

мою грусть-тоску хоть бы как-нибудь.

А ветра свистят,

тут и т а м гостят.

Не пойму, чего

те ветра хотят?

Не пойму, с чего,

аж насквозь дождист,

над вселенной всей

раздается свист?

...Повара свистят,

когда режут лук,

когда лук слезу

вышибает, лют...

1967

МОНОЛОГ

БЫВШЕГО

ПОПА,

СТАВШЕГО

БОЦМАНОМ

НА

ЛЕНЕ...

*

Я был наивный инок. Целью

мнил одиоверность на Руси

и обличал пороки церкви,

но церковь — боже упаси!

От всех попов, что так убого

людей морочили простых,

старался выручить я бога,

но — богохульником прослыл.

«Не

так ты веришь!» — загалдели,

мне отлучением грозя,

как будто тайною владели —

как можно верить, как нельзя.

Но я сквозь внешнюю железность

у них внутри узрел червей.

6*

Всегда в чужую душу лезут

за неимением своей.

И выбивали изощренно

попы, попята день за днем

наивность веры, как из чрева

ребенка, грязным сапогом.

И я учуял запах скверны,

проникший в самый идеал.

Всегда в предписанности веры

безверье тех, кто предписал,

И понял я: л о ж ь исходила

не от ошибок испокон,

а от хоругвей, из кадила,

из глубины самих икон.

Служите службою исправной,

а я не с вами — я убег.

Был раньше бог моею правдой,

но только правда — это бог!

Я ухожу в тебя, Россия;

жизнь за судьбу благодаря,

счастливый вольный поп-расстрига

из лживого монастыря.

И я теперь на Лене боцман,

и хорошо мне здесь до слез,

и в отношенья мои с богом

здесь никакой не лезет пес.

Я верю в звезды, женщин, травы,

в штурвал и кореша плечо.

Я верю в Родину и правду...

На кой — во что-нибудь еще?!

Ж и в ы е люди — мне иконы.

Я с работягами в ладу,

но я коленопреклоненно

им не молюсь. Я их л ю б л ю.

01

И с верой истинной, без выгод,

что есть, была и будет Русь,

когда никто меня не видит,

я потихонечку крещусь...

1967

КАССИРША

На кляче, нехотя трусившей

сквозь мелкий д о ж д ь по большаку,

сидела девочка-кассирша

с наганом черным на боку.

В большой мешок портфель запрятав,

чтобы никто не угадал,

она везла в тайгу зарплату,

и я ее сопровождал.

Мы рассуждали о бандитах,

о разных случаях смешных,

и об артистах знаменитых,

и о большой зарплате их.

И было тихо, приглушенно

ее лицо удивлено,

и челка из-под капюшона

торчала мокро и смешно.

О неувиденном тоскуя,

тихонько трогая копя,

«А как у вас в Москве танцуют?»—

она спросила у меня.

...В избушке,

дождь стряхая с челки,

суровой строгости полна,

достав облупленные счеты,

раскрыла ведомость она.

Ее работа долго длилась —

от денег руки затекли,