Чтение онлайн

–  Принеси ему что-нибудь на большой перемене, с ленча, это лучше всего, - предложил Фиделио.
– Можешь взять мою порцию мяса и быстро смотаться в башню, а я… - Он смолк на полуслове, потому что из-за края холста высунулось хорошенькое девчоночье личико.

–  А что это вы тут делаете, а?
– с интересом спросила Эмма Толли.

Чарли так и подмывало посвятить ее в тайну. Ведь Эмма - друг, и потом, она тоже из особо одаренных. Но он прикусил язык.

–  Так, треплемся о том о сем, - неопределенно ответил он.
– В спальне-то спокойно поговорить не дадут.

–  У нас тоже шумно, - пожаловалась Эмма.
– Вот я и пришла рисунок закончить.

–  Мы как раз собирались уходить, так что тебе не помешаем, - заверил Фиделио.

Приятели выбрались из-за холста, и тут Чарли заметил на столе большой альбом для рисования. Он невольно шагнул вперед, чтобы рассмотреть рисунки поближе

–  Это мое, - смущенно сказала Эмма. – Так, ничего особенного, самые обыкновенные наброски.

Но обыкновенными эти наброски не были. Альбом был полон изображений птиц: птицы летали, плавали, вили гнезда, высиживали птенцов, чистили оперение. И как же здорово они были нарисованы! Совсем как настоящие! Чарли даже показалось, что, дотронься он до страницы, под рукой окажутся настоящие перья.

–  Просто потрясающие рисунки!
– восторженно прошептал он.

–  Точно, блеск!
– подтвердил Фиделио.

–  Большущее спасибо!
– Эмма застенчиво улыбнулась.

Дверь мастерской отворилась, и взрослый голос поинтересовался:

–  Что у нас тут, вернисаж?

С первого взгляда на мистера Краплака можно было безошибочно определить, что он художник. Одежда преподавателя вечно была заляпана краской, в том числе и зеленый плащ (если мистер Краплак по артистической рассеянности не забывал его надеть), а иной раз брызги краски попадали даже на длинные волосы, связанные в хвост. При этом вид у мистера Краплака всегда был такой цветущий, будто он только что вернулся с этюдов на пленере: щеки пышут румянцем, глаза блестят.

–  Я просто показывала свои наброски Чарли с Фиделио, - честно сказала Эмма.
– Мы уже все.

–  А, это на здоровье!
– просиял мистер Краплак.
– На музыке им такого не покажут. Что они там у себя видят, одни закорючки.

Мистер Краплак был совсем не страшный. И не вредный. Он никогда никого не оставлял после уроков, не наказывал учеников за неопрятность, опоздания и забывчивость. Единственное, что могло вывести его из себя, - это плохой рисунок. Мистер Краплак бросил на Чарли пристальный взгляд и сказал:

–  Ага, юный Бон.

–  Да, сэр, - выдавил Чарли.
– Мы уже уходим, сэр. Спокойной ночи, сэр.

Из мастерской все трое разбежались по спальням. Торопились они не зря: до отбоя оставалось пять минут. И надзирательница уже вышла на охоту, а в академии все знали, что милости от нее не дождешься. Чарли знал это лучше всех, потому что ему надзирательница, Лукреция Юбим, приходилась теткой - одной из трех.

По дороге в спальню мальчики издалека услышали, как надзирательница громогласно честит какую-то девочку за потерянную тапочку.

–  Надо проскочить, пока она сюда не добралась.
– Фиделио метнулся в музыкантскую спальню.

В спальне заговорщиков караулил Билли Гриф, столбиком сидевший на койке.

–  Где ты ходишь?
– быстро спросил он.

–  Да так, пришлось одно задание переделать, - бросил Чарли, натягивая пижаму. Он как раз успел юркнуть под одеяло, когда в спальню сунулась надзирательница.

–  Отбой!
– протрубила она и щелкнула выключателем.

Голая лампочка, болтавшаяся на шнуре под потолком, погасла.

–  Ловко ты успел, минута в минуту, - прошептал с соседней койки Габриэль Муар.

Ворочаясь с боку на бок, Чарли думал о мальчике в музыкальной башне. Каково-то ему там, замерзшему, голодному и наверняка напуганному? И что с ним делать, с этим Генри Юбимом из 1916 года?

Генри Юбиму тоже не удавалось заснуть. В башне было круглое окошко, и Генри, вскарабкавшись на стул, смотрел на ночной город. Интересно, изменился ли мир за прошедшие девяносто лет?

Оказалось, изменился, и еще как. Можно было подумать, что над горизонтом стоит зарево пожара: небо над городом полыхало оранжевым. Неужели это уличные фонари такие яркие? А улиц-то сколько стало! И во всех домах светятся окошки, и по улицам пробегают огоньки, то красные, то белые.

–  Автомобили, - прошептал Генри.
– Сколько их развелось! Надо же!

–  Надо же!
– эхом отозвался у мальчика за спиной чей-то голос.

Генри резко обернулся. Рядом маячила высокая фигура мужчины. Фортепиано, к большому облегчению Генри, отнюдь не любителя музыки, давно смолкло.

–  Это вы - мистер Пилигрим?
– на всякий случай спросил Генри.

Ответа не последовало. В неярком свете, лившемся из окна, Генри различил бледное лицо учителя и черные как вороново крыло волосы. Выражение этого лица было отстраненное и задумчивое.

–  А меня зовут Генри Юбим. Молчание.

Честное слово, как будто разговариваешь с кем-то, кто на самом деле не здесь! Может, признаться мистеру Пилигриму во всем? Уж наверно, вреда от этого не будет.

–  Мне почти сто лет, - отважился Генри.
– Ну, должно быть, около того.

В отдалении часы на колокольне собора начали бить полночь. Бомм, бомм, бомм - плыло над городом. Мистер Пилигрим повернулся к Генри. Глаза его странно блеснули.

Часы пробили двенадцать. Мистер Пилигрим вдруг спросил:

–  Тебе холодно?

–  Не без того, - откликнулся Генри. Мистер Пилигрим снял свой синий плащ и набросил его на плечи мальчику.

–  Спасибо!
– поблагодарил Генри, слезая со стула.

Мистер Пилигрим неожиданно улыбнулся. Потом дотянулся до самой верхней из книжных полок и извлек из-за книг жестянку. Открыв, он протянул ее Генри.

–  Овсяное печенье. Видишь ли, я тут почти что живу, а есть-то надо.

–  Надо, - согласился Генри и вежливо взял одно печенье.

Мистер Пилигрим не стал предлагать взять еще - просто пристроил жестянку на стул и предложил: