Проходные дворы
Шрифт:
А над Москвой уже гремели первые салюты. Затемненный город на полчаса заливался фантастическим светом фейерверков. Ракеты рвались в темном небе, словно фантастические цветы победы.
Жил я рядом с Белорусским вокзалом. Это было одно из преимуществ нашей дислокации. На сортировочные пути приходили военные эшелоны с фронта, и мы только нам известными путями пробирались к ним.
Солдаты встречали нас по-доброму, поили сладким чаем, просили отправить письма, а москвичи давали номера телефонов, и мы звонили их родным, говорили, где стоит эшелон и что их отец, сын или брат не может отлучиться из вагона, и предлагали провести их к эшелону, что свято и выполняли.
Мы тырили дома папиросы, полученные по карточкам, и несли их нашим новым друзьям. А они одаривали нас всякой военной безделицей – самодельными зажигалками, погонами, немецкими железными крестами.
Но однажды нам чудовищно повезло: веселый молодой старшина, чью девушку мы провели на свидание нашим секретным фарватером, подарил нам ракетницу и четыре ракеты к ней. В тот день по радио объявили об очередном салюте. Во дворе нашего дома была огромная траншея. Это Метрострой, несмотря на войну, возводил станцию «Белорусская радиальная».
Так вот, мы забрались в траншею и стали ждать начала салюта. Как только над городом вспыхнули первые ракеты, мы зарядили наш пистолет… Но индивидуального салюта в честь войск генерала армии Рокоссовского не получилось. У моего кореша Витьки была слабая рука, а ракетница весила достаточно прилично, и ракета вместо того, чтобы гордо вспыхнуть в небе, влетела в открытое окно пятого этажа. Слава богу, что все обитатели квартиры были на балконе.
На следующий день к нам на задний двор пришел участковый, младший лейтенант Соколов. Мы уважали его за то, что он раненый фронтовик и имеет два ордена.
– Вот что, пацаны, – сказал он, – давайте не будем ссориться. Вы мне отдаете ракетницу, а я забываю, что вы из нее стреляли. В награду я отведу вас в милицейский тир и дам каждому по разу стрельнуть из своего пистолета.
От такого мог отказаться только сумасшедший. Мы разоружились. А через три дня стреляли в тире, правда не из пистолета, а из мелкашки, но все равно это было здорово.
Нашего участкового убили в конце войны, зимой 44-го, когда он задерживал урок, взявших квартиру в Большом Кондратьевском переулке…
О наш дом разбивалось чудовищное человеческое море под названием Тишинский рынок.
Для нас, пацанов, рынок был опасным, но необыкновенно привлекательным местом. После школы мы шмыгали по нему, разглядывая людей, вещи, наблюдая, как во дворах ушлые пацаны в кепках-малокозырочках играли в «три листика». Это было то же самое, что стало нынче популярной национальной забавой – игрой в наперсток.
– И только на туза!
– И только на туза!
– Как шестерку с восьмеркой подняли, так вы и проиграли!
– Как туз, так и денег картуз!
Кричали юные зазывалы, и летали карты на дощечке, хрустели красные тридцатки и синие десять червонцев. Люди проигрывали последнее.
А если кто-нибудь замечал, как «крупье» прячет в рукав заветного туза, начинался скандал. Из темных углов выдвигались здоровые мужики в хромовых сапогах гармошкой, в таких же кепочках и тельняшках под бостоновыми пиджаками.
– Ты чего, сука, пацана обижаешь? – хрипели они, ощерив фиксатые рты.
Много опасностей поджидало нас на Тишинке. Были беспощадные драки с местными хулиганами-огольцами. Они были старше нас и сильнее. Но мы все равно дрались и уходили побитые, но не сломленные. За это местная шпана относилась к нам со снисходительным уважением.
Но вот странное обстоятельство: стоило, например, в кинотеатре «Смена» к нам пристать огольцам с Патриарших прудов, как наши бывшие обидчики начинали «держать за нас мазу», то есть вступались за нас. Мы были пацаны из их района, между собой мы могли ссориться сколько угодно, но чужие не должны были к нам приставать.
В школе самым любимым предметом стало для нас военное дело. Мы истово маршировали, кидали деревянные гранаты, разбирали и собирали в военном кабинете старые трехлинейки. Мы любили этот предмет, тайно надеясь – правда, непонятно как – попасть на фронт и стать сынами полков. Поэтому, вполне естественно, больше всех преподавателей мы уважали военрука.
В середине учебного года наш старый преподаватель военного дела заболел и слег в госпиталь, и к нам пришел новый военрук.
О нем мы знали достаточно много: лейтенант, воевал, ранен. С каким нетерпением мы ждали последнего по расписанию урока…
Он очень понравился нам, наш военрук. Мы гордились им, его медалью «За отвагу», его зелеными полевыми погонами.
Он был настоящий фронтовик. И рана у него оказалась тяжелой. Пустой левый рукав гимнастерки лейтенант Ильичев заправлял за ремень. Пусть не обижаются наши учителя, но все мы подражали лейтенанту.
В тот день мы занимались ориентированием. Наш лейтенант называл предмет, и мы должны были как можно точнее определить до него расстояние.
И вдруг мы увидели, что на пустыре за школой двое в малокозырках и сапогах гармошкой бьют парня из соседнего класса, пытаясь отнять у него присланную с фронта отцом полевую сумку, которой завидовала вся школа.
Двое били одного. А мы, двадцать мальчишек, стояли и смотрели, как бьют нашего товарища по школе.
Лейтенант, позднее всех увидевший, что происходит на пустыре, глянул на нас с недоумением и, сделав несколько быстрых шагов к дерущимся, голосом, привыкшим командовать, крикнул:
– Прекратить!
Один из хулиганов обернулся и лениво процедил:
– Смотри, вторую руку отобью.
И тогда лейтенант побежал. Он бежал легко и упруго, как бегают хорошие спортсмены.
Военрук ударил первым, и один в кепке и сапогах гармошкой пластом рухнул на спину. Второй поднял обломок трубы. И тут бросились мы, все двадцать, крича и размахивая схваченными по дороге палками…
Потом военрук выстроил нас, прошел вдоль строя и, усмехнувшись, сказал:
– Действовали хоть с опозданием, но правильно. Помните, стать солдатом – это не только выучить уставы и овладеть оружием, не только храбрость. Солдат должен быть справедливым и добрым. Тогда только он настоящий солдат. Ясно?