Проклятый город
Шрифт:
— Почему же не напечатают? Цензуры у нас, слава богу, нет… — попытался я утешить профессора. Но не тут-то было!
— Главной цензурой теперь стало желание публики, которой любой редактор старается угодить. А она, глядя в зеркало, предпочитает, чтобы оно было кривым, ибо не желает видеть правды. Уж больно правда-то неприглядна. Ведь посмотри ты «с холодным вниманьем вокруг», и окажется, что грыземся мы, а то и смертным боем бьемся со своими ближними: за рубли, доллары, дутый престиж, квадратные метры, нефтескважины, зоны влияния, крупицы призрачной власти — и нет нам дела до остальной вселенной, мироздания, Бога. Что все мы, жалкие корыстолюбцы, готовы продать и предать за кусочек собственного благополучия: непрочного, иллюзорного, куцего, как дни нашей жизни… Эх, да что говорить! Наш мир не хочет взглянуть на себя в зеркало пирамид и потому обречен. И нет ему спасения!
Статью, написанную мной после беседы с Берестовым, шеф и правда завернул.
— Микаэль, — задушевным тоном сказал он, протирая свои чудовищные окуляры специальным замшевым лоскутком. — Интервью вышло забавным, слов нет. Но пирамиды сейчас не актуальны. Да и сколько можно пугать ими читателей? Напиши-ка ты мне лучше про самовозгорание городской свалки, той, что на Киевском шоссе. Придумай чего-нибудь этакое: удушающий газ, сформировавшаяся из дыма гигантская фигура, которую видели местные жители… Ну, сам понимаешь, чего тебя учить! А к пирамидам вернемся, если двери откроются. Или когда будем отмечать годовщину приземления первого звездолета.
Я не стал возражать и говорить, что двери не откроются. Шеф умница и сам понимает: если этого до сих пор не произошло, то, скорее всего, и не произойдет до морковкиного заговения. А жаль. Потому что были у меня заготовки для статей об изобретателе, затачивавшем в искусственных пирамидах лезвия и проращивавшем семена — старая история, но освещена под новым углом зрения. И еще собирался я написать о гипотезе, согласно которой древние египтяне лепили пирамиды из песка, подобно нашему, питерскому, ученому, о котором я как раз начал наводить справки. Ну, не судьба, видать. Обычная в общем-то история — только разгонишься на какой-нибудь теме, а она, глядь, уж из моды вышла.
Что же касается черных пирамид, то в моей судьбе они сыграли положительную роль. Валька одумалась и как-то очень серьезно сказала, что не станет со мной разводиться, пока пирамиды не улетят. И предложила тещину квартиру сдавать, дабы добро не пропадало. Так что жизнь наша наладилась, баксы от квартирантов мы собираемся грести лопатой и, нагребя, съездить на море — в Анталию, например.
Счетчик, как я понимаю, включен, но пока он тикает, многое еще можно успеть…
ПОСЛАНЦЫ КТУЛХУ
Я все еще не потерял надежды, что явится какой-нибудь философ-врач, в исключительном смысле этого слова, — тот, кто сможет заняться изучением проблемы общего здоровья народа, эпохи, расы, человечества…
…таких, кто смотрел далеко в будущее и видел, что из зла, как это всегда бывает, произрастет добро, было очень мало.
— Гадалка твоя опять полдня трезвонила. Съезди к старухе, выясни, чего ей неймется, — сказал шеф, когда я появился в конторе со свежеиспечённой статьей в зубах.
— Может, лучше завтра. С утреца? — предложил я.
Пилить в район станции метро «Приморская» на тачке было лень, а оставлять ее на ночь под окнами конторы не хотелось. Пытались давеча хачики угнать у шефа его «мерсюк» и, кабы не установили ему автораздолбаи мобилайзер в каком-то нетрадиционном месте, превратился бы он в безлошадника со всеми вытекающими для нас последствиями. Мне, честно говоря, даже представить страшно, в какое дерьмо превратилась бы жизнь сотрудников «ЧАДа», если бы главреда лишили его любимой цацки, которой он дорожит не меньше, чем Акакий Акакиевич своей пресловутой шинелью!
— «Завтра, — сказала она, — будет поздно». Съезди, Толян, сейчас, уважь старого человека. Авось он нам еще пригодится, — велел шеф, и я оказался за рулем своей «девятки». Когда шеф называет меня «Толяном» — спорить бесполезно.
Прежде чем послать своего Росинанта в карьер, я врубил «Space», закурил и прикинул, как увязать эту непредвиденную командировку с моими собственными замыслами и умыслами. Поначалу, как водится, ничего не увязывалось, но потом я вспомнил, что собирался на неделе встретиться с Вадиком Весняковым. Вадя присмотрел «Опель» — бэ-у, разумеется, — и просил меня заглянуть ему в нутро, даром я уверял его, что в инотачках разбираюсь, как в астрономии.
Я вызвонил Вадю, и мы сговорились, что я подхвачу его по дороге к гадалке, а от нее мы поедем смотреть «Опель», с хозяином которого он свяжется, пока я буду добираться до его конторы. Вот и славненько, подумал я, давая отбой, — и Вадю ублажу, и к гадалке не один заявлюсь. Во-первых, эта тетя не вполне в себе и я ее слегка побаиваюсь, а во-вторых, Вадя, как человек заинтересованный, не позволит ей уболтать нас и постарается сократить наш визит до минимума…
Гадалку звали Клавдия Парфеновна Илпатова, и на старуху она еще не тянула, это наш шеф сгустил краски. Было ей лет сорок пять, от силы пятьдесят, и была она некогда красива черной, пронзительной, цыганской красотой. Она и теперь была недурна, но напоминала мне зловещую мачеху из диснеевского мультика про Белоснежку. Причем ремесло, которым она занималась, соответствовало ее облику. Клавдия Парфеновна предпочитала называть себя не гадалкой, а ясновидящей или прорицательницей, что, на мой непросвещенный взгляд, одно и то же — хрен редьки не слаще.
После нашего знакомства, состоявшегося благодаря электронному письму, присланному ею в редакцию «Чудес, аномалий и диковин», шеф пожелал, чтобы Клавдия Парфеновна стала внештатным сотрудником журнала, но она отказалась. Хотя время от времени снабжала нас, за умеренную плату, различными предсказаниями, подтверждавшимися с поразительной точностью: небывалое наводнение в Восточной Сибири, страшный пожар в Саратовском детдоме, серия торнадо в южных районах США, очередной скандал в неблагородном семействе российских олигархов, убийство депутата Микалева, поимка калужского маньяка и кое-какие мелочи в изменениях издательской политики, имевших для шефа первостепенное значение. В отношениях наших, вернее моих, поскольку шеф по каким-то причинам от общения с Клавдией Парфеновной категорически отказался, имелась одна тревожащая меня невнятица. «ЧАДу» ее предсказания шли на пользу, а вот зачем ей наши подачки — «тайна сия велика есть». С клиентами госпожа Илпатова работала богатыми, и оплачивались ее услуги щедро, судя по обстановке квартиры и тому, что по городу Клавдия Парфеновна разъезжала на неслабом, темно-синем «Пежо», на который мне лично не скопить до конца дней моих, даже если бы я задумал уподобиться Плюшкину и записался в скопидомы…
Я подобрал Вадю у Консерватории, и он, плюхаясь на соседнее сиденье, весело затарахтел:
— Как живете, как животик? Как живете-можете, что жуете-гложете? Расскажи-ка, Пятница, о колдунье, к которой везешь меня на заклание…
Моя фамилия Середа, и не нашлось еще знакомца, который не поупражнялся бы в перекраивании ее на свой лад. Забавнее всего получается у тех, кто делает это непреднамеренно. У них я не превращаюсь в набившего оскомину честертоновского Четверга, а становлюсь то Месяцевым, то Годоваловым или даже Деньковым. Страшная штука ассоциативное мышление!