Чтение онлайн

Бледно-пепельный воин извлекает акинак. Споро работает, высекая надпись. «Налево пойдёшь – коня потеряешь, направо пойдёшь – жизнь потеряешь, прямо пойдёшь – себя потеряешь».

Черты и резы укладываются лепо, уборно. Как влитые.

Работа сделана.

«Годи-и-и-ится», – протягивает про себя Аспарах в укор старому стеклодуву. Слова окисляются едкой интонацией учителя, и это придаёт им вес.

Аспарах подносит грубую ладонь к камню. Кожей чует вибрирующую плоть валуна. Запечатанные в нём молвицы врастают, становясь самим камнем, его речью и сутью. Ни в одну из указанных говорящим камнем сторон Аспарах не пойдёт. Три стороны есть крюк, абордажная кошка, накрепко вцепившаяся в сырую землю. Есть ещё две стороны – сокрытые. Те, которые и нужны.

Аспарах поднимает взгляд к небу. Солнце ещё не село, но в тускнеющей синеве уже наливаются серебром два лунных глаза. Взгляд небесного пса. Так окрестил Аспарах луны, когда их осталось две. Ртутное серебро в глазах Аспараха сливается со звёздным серебром лун. Путь кочевника лежит аккурат между этих монет. Вверх столбом поднимается от камня незримая тропа. Она и есть путь. Путь не для смертных.

Аспарах подаётся к мерцающему столбу. Тот проступает чётче, резче. Это из камня растёт могучее Древо. Впивается ветвями в небосвод, пронзает облака.

Точно так, как любое зеркало отражает мир зримый, каждый из камней отражает великий Алатырь с растущим из него Древом. Тропу можно проложить от всякого валуна: и от северного, и от афинского.

Рывок – и Аспарах взмывает над камнем.

Ветряной поток подхватывает воина, устремляет ввысь. Аспарах несётся стремглав, оцарапывая кожу о мерцающий древесный ствол. Развевающиеся волосы, бьющий о бедро клинок, сосущая жажда скорости в животе. Мгновенье – и кочевник уже средь ветвей, разбегающихся развилками путей и времён. Аспарах – птица. Дивная птица между мирами. Его крылья – цвета беззвёздной ночи. Его взор остёр, как самый точный клинок.

Ветви расходятся вокруг паутиной нитей, истончаются, обрываются – иногда слишком рано. Чем выше уходит Древо, тем прозрачней становятся ветви. Среди листвы проглядывают сотни фасеточных глаз, тлеющих зловещими углями. Аспарах приучился не замечать небесов. Косматые и нелюдимые, они вьют на Древе гнёзда, сооружают из ветвей тропы, снуют по дуплам, отыскивая своё, заупокойное, то, что высушит однажды тело без остатка, испив влагу жизни, дабы поднять её смоляным лифтом к зелёным листам, росткам новых миров.

Между могучими ветвями гоняет ветер, где-то вдали журчат древесные водопады, стекающие в округлые ниши-озерца, у которых искрятся крылатые дельпии – тонкострунные сущности, с невинными девичьими ликами, упругими грудью и бёдрами. Дельпии раскачиваются на ветвях, болтают ногами, смеются, ухают в воду. Длинные волосы переливают в полёте плоскими чешуйками радужно-акварельных оттенков. Дельпии вплетают друг дружке в волосы звонкие колокольцы. При дуновении ветра пряди ходят звенящими перламутровыми волнами, их цветочный аромат разливается к концам самых дальних ветвей. Никто не знает, откуда здесь взялись крылатые девы, умеющие обращаться птицами. Дельпии не похожи на привычных обитателей Древа. Аспарах слышал, что это заплутавшие души. Но чьи? То ли умерших, то ли нерождённых дев. Смертные нередко слышат их чарующие голоса: ровно тогда, когда взоры дельпий обращены вниз, к земному миру. Порой дельпии даже спускаются вниз птицами. Но ничей взор не способен разглядеть этих птиц.

Сейчас дельпии вперили взгляды в Аспараха. Льдисто-прозрачные и манящие, они зовут утонуть в сладких объятиях. Утонуть и остаться. Аспарах не глядит на дельпий. Их лица сливаются перед глазами в один светло-призрачный хоровод одинаковых бусин, нанизанных на ветви, подобно сверкающему ожерелью. И только одна бусина краснеет гневливым пурпуром, девичье тело в одночасье покрывается оперением. И вот свирепая дельпия уже готова обратиться птицей, чтобы клюнуть, садануть Аспараха когтями.

Убийце не до того. Он ищет десять путей, что тянутся от Пандоры. Десять путей – десять дочерей. Дочери всё ещё связаны с ней. Всё ещё принадлежат её лону.

Почему души разбросаны – сейчас не понять, но Аспараху и не нужно. Он видит пути и не упустит. Аспарах – орудие, курок, который взвела сама Судьба. Аспарах зовёт судьбу Дре, по имени Древа. Кто и когда сказал ему имя, Аспарах не помнит. Но знает, что сегодня его Дре – это Пандора. В ноздрях всё ещё клубится её аромат. Душно-лавандовый, пряный, такой желанный. Грудь всё ещё напарывается на тугие соски. Аспарах по-прежнему жаждет её тело. Представляет, как вернётся, как опустит Пандору в рассыпанные по траве цветы, как отнимет у Эпиметея.

А пока – десять обещанных душ.

От ближайшей Аспараха отделяет падение второй луны. Трудно представить, что однажды люди будут созерцать одиночный диск и думать, что так было всегда. Люди слишком недальновидны. Причём, в обоих из временных направлений.

Аспарах отслеживает путь.

Вот Марсель, вот его незадачливая жертва. Играет в ракушки, бегает у пенных волн Лионского залива, взрослеет. Вот она делит ложе с мужчиной, варит ему луковый суп с мидиями и говорит с птицей, а вот бредёт по дороге на север с девчонкой из другого времени.

Отсюда девушки кажутся сёстрами: одна – сильно старше, младшая – сильно взрослее. И всё же в них много общего. Аспарах вглядывается зорче. Дорогу путешественницам преграждают разбойники. У одного – нож, точно продолжение руки.

Рот Аспараха искривляет ухмылка. Славно бы отчекрыжить разбойнику кисть, и приспособить нож для культи.

«Годи-и-и-ится», – цедит про себя, передразнивая учителя.

По-птичьи склоняет голову на бок.

И всё же девчонки из другого времени здесь быть не должно.

Аспарах просматривает земной путь сначала: вся ли заданность соблюдена, всё ли идёт своим чередом, таков ли мир, каким стал после падения лун.

Да, в этом мире больше нет синих дэвов – вымерли почти все, а кто выжил, лишился рассудка. Сказался недостаток кислорода, выплеснувшегося, как из чаши, от удара луны. Теперь обросшие шерстью великаны похожи на дикарьё. Из дворцов дэвы перебрались в леса и пещеры. Слабоумные отшельники не вкушают ныне изысканных яств из фруктов и ягод, не пьют вино и нектары, но излавливают несчастных путников и заглатывают заживо, точно гаммарусов. Аспарах мог бы злорадствовать, но, по правде, ему всё равно. Мир таков, каким стал. После вымрут и эти.