Пушкин
Шрифт:
Они идут по пустым петербургским улицам, останавливаются, снова идут… Все возбуждены после пирушки, на ходу перебрасываются словами.
Вдруг Кюхля с Пушкиным задрались. Они стоят грудь в грудь. Их разнимают.
– В чем дело?! Александр!.. Вильгельм!.. Прекратите!.. Что случилось?!
– Ничего, – простодушно сообщил Пушкин. – Я просто сказал, что когда при дяде заходит разговор о деньгах, он ведет себя как Кюхля – становится туг на ухо или начинает вслух читать свои поэмы. Вот и всё. А Виля почему-то…
Все захохотали.
– Глупо, Александр, – сказал Кюхельбекер.
– Кюхля, милый, прости! Мы на этот раз ведь не будем стреляться? Конечно, глупо. Согласись – глупо убивать друг друга из-за моего дяди.
– Дяди Василия Львовича! – в восторге сказал гусар.
– Никто не умеет обидеть более жестоко, чем друзья, – махнул рукой Кюхля.
– Мир! – потребовал Пущин. – Миритесь!
– Мир! Мир! – закричали вокруг. – Хватит!
Их толкнули друг к другу, они обнялись, и остальные присоединились к ним. Все это вытянулось в шеренгу. Некоторое время шли молча. Дельвиг тихонько напевал.
– Александр! – попросил кто-то. – Прочти лучше ты стихи. Вместо дяди.
– Зачем? – нахмурился Пушкин. – При чем здесь стихи?
– Прочти…
– Нет, ни к чему сейчас. К черту, Виля, к черту, – убеждал он, повернувшись к Кюхельбекеру. – Ты должен бросить все свое учительство, все свои педагогические опыты, послать к черту все эти благородные пансионы и заняться литературой. Толь-ко ли-те-ра-ту-рой, радость моя.
– Да, Александр, да! – соглашался Вильгельм. – Ты прав тысячи раз. Ты один, один в состоянии понять… Согласен!
– Но у тебя тяжелый характер, Виля…
– Да! Только литературой! В этом смысл!
– У тебя оч-чень тяжелый характер, я повторяю, пойми, – втолковывал Пушкин. – Я люблю тебя, как брата, Вильгельм Карлович…
– И ненавижу деспотизм, – сказал Дельвиг.
– Что? Это само собой… Как брата, но когда меня не станет, вспомни мое слово: ни друга, ни подруги не знать тебе вовек. У тебя тяжелый характер.
Вильгельм посмотрел на него с упреком и вдруг, повернувшись, пошел прочь.
– Вильгельм! – растерялся Пушкин. – Куда ты пошел?
– Прочти «Разлуку», – настаивал Пущин.
– Зачем? Это же старые. Я не помню.
– Не ломайся, милый, – сказал Дельвиг. – Помнишь.
Пушкин тихо рассмеялся и вдруг стал серьезным.
– Ладно. Читаю. Кстати, Вили, – крикнул он, – эти стихи написаны тебе!
Тряхнул головой, откинул ее, прикрыл глаза. Несколько шагов шел молча. Начал:
– В последний раз в сени уединенья,Стихам моим внимает наш пенат.Лицейской жизни милый брат,Делю с тобой последние мгновенья!Он шел и читал с закрытыми глазами. Все невольно подравняли ногу. Пошли медленнее, попадая шагом в ритм. Сзади, в двух шагах, вытянув шею и прислушиваясь, шел Вильгельм.
Прошли лета соединенья:Разорван он, наш верный круг.Прости! Хранимый небом,Не разлучайся, друг,С свободою и Фебом.Тишина. Петербург. Ночь. Их шаги.
Стихи.
Узнай любовь, неведомую мне.Любовь надежд, восторгов, упоенья:И дни твои, полетом сновиденьяДа пролетят в счастливой тишине!На голос из полосатой будки, мимо которой они проходили, выглянул солдат. Вытянулся, увидев офицера.
– Отставить! – скомандовал гусар. – В Петербурге все спокойно.
Прости! Где б ни был я: в огне ли смертной битвы,При мирных ли брегах… брегах…– …родимого ручья, – тихо подсказал Дельвиг.
– …родимого ручья,Святому братству верен я.– Верен я… – тихо повторил Дельвиг.
– И пусть (услышит ли судьба мои молитвы?),Пусть будут счастливы все, все твои друзья!Он кончил. Друзья молчали. Вильгельм подошел, порывисто прижал к груди Пушкина, который был ниже его на две головы, – и так они стояли с минуту, ничего не говоря, растерянные.
– Александр! – Кюхля плакал. – Только ты в состоянии понять меня!..
Потом пошел дождь, они разбежались по площади, громко окликивая друг друга:
– Дельвиг!..
– Пущин!..
– Кюхля!..
– Александр!..
Пушкин стоял посреди площади, подставив лицо теплому дождю, ловил открытым ртом струи, смеялся, читал вслух…
Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Город еще спал. Но Адмиралтейский шпиль уже прорвал предутреннюю дымку. Светлело. Старик-фонарщик, приставляя лестницу к мостовым фонарям, тушил лампы.
Комната имела вид строгий. В ней не было лишних вещей и предметов, она действовала успокаивающе. Хозяина нельзя было назвать щеголем. Наряд его был изысканно-обдуман, гусарский мундир лежал на нем как изваянный.
Они молчали. Чаадаев смотрел на перстень, лежащий на столе отдельно, и вдруг смахнул его на пол.
– Когда в Риме продавали раба, – сказал он, глядя на удивление Пушкина, – вместо оков проводили мелом черту вокруг ноги ниже колена.
И так как удивление Пушкина не прошло, а росло, сказал серьезно:
– Я не ношу перстней. Они напоминают рабство… – и пояснил, кивнув на пол. – Этот мне навязал Молостов, за карточный долг.
Пушкин глядел на него не отрываясь. Сегодня он не узнавал его. Чаадаев нюхал хлеб, ломтик принесенный слугой к чаю, как знатоки нюхают вино, отличая лафит от шабли.