Пушкин
Шрифт:
– Чаадаев, как вы можете так говорить? В вас нет ни капли любви к отечеству!
– Любовь к отечеству – прекрасная вещь. Но я знаю нечто, еще более прекрасное.
– Что же может быть прекраснее любви к отечеству?
– Любовь к истине.
– …Запьем вином кровавый бойИ с павшими разлуку.– Чаадаев, вот ты у нас всё знаешь, – скажи, вот говорят, нет худа без добра, это что же, и карточная игра полезна?
– Очень полезна – она тебя избавит от труда писать завещание и платить пошлины с своего капитала…
– Ну и люблю ж я тебя, Чаадаев… Выпьем…
– Господа, пошли на улицу, квартальных бить. Поймаем и…
– Старо!
– В самом деле, пошли на улицу!..
– Сограждане! Это становится стихийным бедствием! Вчера граф целый час душил меня своими одами посреди улицы!
В тесной комнате, непритязательно обставленной, где много книжных шкафов и мало свободного места, за длинным столом восседают молодые люди в красных колпаках, с серьезными лицами и веселыми глазами.
– Лично против графа я ничего не имею – он вполне приличный, добрый человек и не далее как в прошлый понедельник выручил меня деньгами, но его поэтические труды!
– К оружию, сограждане! Перо и бумагу мне! Я должен сейчас же написать эпиграмму!
– Как?! Ты до сих пор этого не сделал? – председательствующий воздел руки в негодовании. – Братья! А мы-то считали Батюшкова поэтом. Да знаешь ли ты, несчастный, что эпиграмма на графа Хвостова – это пропуск в литературу, вступительный пай… Братья! Я в горести и смятении! Может быть, среди нас есть еще кто-нибудь, кто не почтил графа своим вдохновением? Покайтесь, братия, и поднимите руки, кто грешен. Ты, Асмодей? Ты, Кассандра? Ивиков журавль? Сверчок? Где Сверчок – вестник полуночи?
– Он пропустил уже три заседания. Он клубится…
– Занести в протокол. Ты, Эолова Арфа? Ты, вот?
Только двое подняли руки?
– Позор! Волею, данной мне этим собранием, накладываю на вас епитимию – прочесть от начала до конца «Россияду» Хераскова.
– Умоляю! Не сейчас и не здесь. Я сегодня выспался!
– Пусть читают выборочно.
– Но какой же безумец знает это изделие наизусть?
– Светлана, дай им книгу!
– Не могу – стол упадет.
– Подопри Шишковым. Вон он в каком переплете.
Наконец, книга извлечена, и один из провинившихся, ткнув наугад пальцем, загнусил:
– Уже блюстители Казанские измены,Восходят высоко Свияжски горды стены!Сумбеке город сей был тучей громовой!..– Довольно! – взмолился один из присутствующих. – Или он сумасшедший, или я сошел с ума? Как можно такое наяву написать!
Полноватый, с добродушным лицом человек, сладко дремлющий в кресле, только всхрапнул в ответ.
– Эй, Эолова Арфа, проснись! Гусь на столе!
Все дружно заскандировали:
– Где гусь? – Он там? – Где там? – Не знаю!
– Братья! – старался перекричать шум председатель. – Не дайте голосу желудка затмить в вас другие чувства. Сегодня нам выпала большая честь – мы принимаем в наше содружество человека, о славных добродетелях которого говорить в столь поздний час излишне. Николай Тургенев! Готов ли ты?
– Готов.
– Готов ли ты отказаться от имени своего и клянешься ли потерпеть всякое страдание за честь содружества и литературы русской?
– Клянусь.
– Клянешься ли быть пугалом противникам нашим и вместе с остальными братьями бороться с ними?
– Клянусь.
– Надеть на него красный колпак! Отныне ты нарекаешься Варвик. Новообращенный гусь! Мы слушаем тебя! Говори!
– Превосходные Арзамасцы, уважаемые гуси! Боюсь сделать свое вступление длиннее самой речи. В далеких странствиях за пределами земли родной услышал я впервые о славном Арзамасе, и сердце мое возликовало. Ибо когда есть литературные халдеи и политические хамы, все честные люди должны объединиться для борьбы с ними. Враги утверждают, что такое объединение внесет раскол в литературу. Друзья надеются, что арзамасские гуси освободят русскую словесность от варварства. Кто знает! Ведь спасли же гуси однажды и Древний Рим! Превосходные Арзамасцы! Мудрые законы ваши повелевают каждому вновь вступающему прочесть надгробное слово кому-либо из ныне живущих и ныне смердящих литературных варваров. Кого избрать? Выбор большой – соблазна много…
Возвращались под утро, когда пламя свечей уже начинало меркнуть в сером свете, льющемся из окон.
Светало, молодой барин, усталый, шел через комнаты, анфиладой, на ходу сбрасывая на руки слуги пелерину, шляпу, перчатки. Он нанимает в Петербурге отдельный дом, он богат, поскольку богаты его родители.
В одной из комнат смех, шумный разговор, ткнул двери в другую, попятился – там спят, только что не вповалку. Кто-то сонный, приподняв голову, улыбнулся хозяину.
– Кто это? – шепотом спросил молодой барин слугу, прикрывая дверь.
– Не ведаю-с. Приехал в третьем часу, с актрисой. Назвался вашим другом.
– А, знаю, помню. Вспомнил, – поспешно сказал молодой барин. – Прекрасный человек. Что, Вяземский не заезжал? Пушкин?
– Здравствуйте, душа моя! – кто-то, обняв, повис на груди. – А мы тут тебя заждались! Не знаешь, где пропал хозяин? – И прежде чем молодой барин успел что-либо ответить, гость подмигнул:
– Опять, наверное, с девчонками, скотина! – рассмеялся и прошел дальше.
– Так что же Пушкин?
– Здесь.
– Давно? – огорчился хозяин.
Слуга взглянул укоризненно, что означало: «Порядком-с».
– Один? – удивился хозяин.
Слуга вздохнул еще укоризненнее, что означало: «Как можно-с».
– Не надо. Не буди. Утром.
Из маленькой гостиной вместе с клубами дыма вырвался сноп света от жарко пылавших канделябров. Оглянулись люди, сосредоточенно сидящие за столиком, покрытым зеленым сукном.
– Сюда! К нам!
Улыбками, знаками они звали присоединиться, но молодой барин, пожелав счастливой игры, тоже с улыбкой молча развел руками, что означало – «нет сил».