Чтение онлайн

Её неудержимо тянуло к зеркалу. И вовсе не для того, чтобы примерить новую попонку.

Аля ещё немножко посопротивлялась — уже так, для блезиру. Потом тяжело вздохнула, позвала Мартина Алексеевича и потребовала, чтобы тот открыл трюмо. Старый лемур всё понял, попытался было что-то сказать, но наткнулся на неподвижный взгляд хозяйки. Обливаясь слезами, он выполнил приказ.

Стекло сверкнуло, раскрываясь, и в самую душу Панюню ударила — с сахарным треском, с крахмальным хрустом — блесящая острая искра. Искрой той была она сама, Альбертина Ловицкая, парящая в глубине магического кристалла принцесса Грёза, чудное виденье, гений чистой красоты. Живое божество, на чьём алтаре горело и таяло её сердце — и которым она при всём при том владело целиком и совершенно, с той полнотой обладания, какой на нашей горестной земле даже и не бывает.

На сей раз Аля не стала жмуриться и представлять себе кислый творог. Наоборот, она устремила взгляд к своему зеркальному двойнику. Глаза их встретились, взоры соприкоснулись. Искра возгорелась пламенами безграничного восторга — обжигающе-ласкового, безумно-неземного, возносящего ввысь, в зенит. Мир обрушился в тартарары, а на горестном месте его воздвигнулся столп блаженства — непреходящего, безумного, неземного.

Из сладостного транса поняшу вырвал страшнейший укус за холку.

Альбертина закричала от внезапной боли. Вскинулась. И увидела перед собой Бекки Биркин-Клатч со вздыбленной от ярости шерстью.

— Извращенка! — прошипела Бекки, накидываясь на неё и целя копытом в живот.

Панюню — обалдевшая, со вспенившимся адреналином в крови — извернулась, уклоняясь от удара, вскочила и впилась зубами Бекки в плечо.

— Ах ты дрянь! — крикнула Биркин-Клатч, с размаху ударив подругу копытом в грудь. — Мерзавка!

— Дефка бятая! — заорала вконец охреневшая Ловицкая, пытаясь укусить Биркин-Клатч за шею.

Через минуту обе поняши валялись на полу, отчаянно визжа, кусаясь и пытаясь достать друг друга копытами. Панюню попыталась ударить Бекки левой задней, промахнулась. Бекки умудрилась впечатать Ловицкой ногой в бок, под почку. Та подпрыгнула и обрушилась на Бекки сверху, щёлкая зубами и пытаясь ухватить врагиню за бешено дёргающуюся ляжку. Наконец, она сжала зубы на чём-то мягком — и вдруг поняла, что залезла ей под хвост.

В ту же секунду она почувствовала зубы Бекки в своём собственном интимном местечке.

Обе на мгновение замерли, боясь пошевелиться.

Альбертина, абсолютно не врубаясь, что она, собственно, делает, провела языком по тому самому, что едва не порвала в клочья. Потом — ещё раз и ещё раз.

— Сильнее, блядь! — прохрипела Бекки, и в ту же секунду Панюню почувствовала у себя внутри её язык — неожиданно твёрдый и очень горячий.

Если б Альбертина хоть чуточку соображала, что делает, то, наверное, остановилась. Но в данный конкретный момент соображалка у неё отключилась напрочь. Поэтому она просто вонзила свой язык между вспухших горячих губок Бекки, пытаясь протолкнуть его как можно дальше. Тело подруги ответило короткой судорогой и брызнувшей изнутри влагой, кисловато-пряной на вкус. Через пару секунд Панюню поняла, что течёт сама. Течёт бесстыдно, откровенно и очень-очень обильно.

Дальше было всё. И более. До серебряных стрекоз включительно.

Вконец умаявшаяся поняша пришла в себя, осознав, что лежит на полу, уткнувшись носом в чью-то холодную влажную задницу. Откуда-то изнутри проклюнулось понимание, что это попка Бекки. Потом до блаженствующего после оргазма мозга дотянулась-таки тянущая боль от изгрызенной в кровь холки.

— М-м-м, — пробормотала она, собираясь с силами. — Ты чего меня искусала?

Подруга слегка пошевелилась, чеша бабку о соломенный коврик.

— Того! Ещё увижу тебя перед зеркалом в таком состоянии — убью, — пообещала она строгим голосом. — И уйду. Ноги моей на твоём плече больше не будет! — усилила она угрозу.

— П-почему? — выдавила из себя Ловицкая, отчаянно зевая. Ей ужасно хотелось спать.

— Потому что из-за зеркала моя мать превратилась в никчёмную развалину, — Бекки скрипнула зубами.

— Так ты же твайка? — не поняла Альбертина, аж припроснувшись от удивления. — У вас вроде иммунитет?

— Ну да, я твайлайт. По отцу. Мама — пинк. И они с папой отношений не консуммировали. Она его просто поимела. Ночью на конюшне.

— А как же ты… — Панюню не договорила, смутившись.

— А вот так я, — Бекки потянулась всем телом, случайно проехавшись лакированным копытом по альбертининой шёрстке. — Отлизала кому надо — признали твайлайтом.

Панюню внезапно поняла, что за минуту узнала о старой подруге больше, чем за всю предыдущую жизнь.

— Но у мамы хоть причины были, — горячилась Бекки. — Тяжёлое детство, нехватка граций. Да и ума, если честно. Но ты? Девочка-мажорка из хорошей семьи? С обаянием и не дура? Ты-то что в стекле забыла? Не знала барынька холёная, чем бы ещё потешиться?

— Скажешь тоже, барынька холёная, — с горечью сказала Альбертина. — У меня была задержка с грациозностью, в школе меня затравили подружки, а мама отправилась покорять Вондерленд. И мне было непонятно, как жить дальше. Ну вот и приучилась. Тебе не понять, ты рано созрела, весь мир был твой…

— Мой?! — Биркин-Клатч аж поперхнулась от возмущения. — Алечка, солнышко, да ты хоть помнишь, как я за тобой в интернате таскалась? А ты меня за пшено держала? Потому что ты породистая, из хорошей семьи, а я…

Через пару минут поняши уже рыдали друг у друга в объятьях.

— Ты виновата… — всхлипывала Ловицкая, облизывая беккино ухо.

— Это ты первая начала… — отзывалась Бекки, нежно покусывая альбертинину щёчку.

Второй раз был не хуже предыдущего. Даже лучше, потому что поняши не торопились, медленно и с удовольствием насыщаясь друг другом.

— Ну вот, наконец-то, — удовлетворённо заключила Бекки, устраиваясь на соломенной подстилке. — Всегда тебя хотела, — призналась она. — Но ты же Ловицкая, а я — шалава, выскочка. Я думала: если ты до меня всё-таки снизойдёшь, то в этакой манере… как ходят на могилку к издохшему котегу… А ты, оказывается, та-акой огонёчек, — она поощрительно боднула бочок подруги.

— А я думала, что ты трахаешься — как копыта о коврик вытираешь, — съехидничала Панюню.

— И так бывает, — признала подруга. — Некоторым именно это и нужно, — добавила она. — Да, кстати. Я, кажется, твоего Мартина Алексеевича пришибла. Прости. Он мешался.

— Холку мне грызть мешал? — уточнила Альбертина.

— Ну да, — не стала скрывать Бекки. — Бросился на тебя сверху и не давал укусить. Хороший у тебя челядин, преданный. Я его копытами отпинала. Рёбра точно сломала. И внутренности, наверное, отбила. И шею слегка прокусила… Нехорошо, в общем, получилось. Если помрёт — заплачу.