Шрифт:
Книга первая
1 глава.
Вдова
Дикими тропами в ночь.
Страхи сотрет голод.
Запах травы - мед.
Крови дурман - солод.
Дышит во тьме лес.
В кронах не спит ветер.
Жертва твоя путь
Жизни теплом метит.
Резкий удар, вздох.
К ране - сухой пастью.
Смерть - это смысл жить,
Вывернутое счастье.
2
Шаг - и за ним след
Красной двойной нитью.
Заново весь путь
По лоскутам сшить бы...
Только к чему ложь?
Не развернуть реки -
Как не сомкнуть сну
Каменные веки.
Пропасть пустых зим
Холодом снов веет.
Страх и за ним - боль
Делают взгляд злее.
3
Днем на губах тлен
Тонким лежит слоем.
Раной былых лет
Слабо душа ноет.
Гадкий, гнилой вкус -
По языку ядом.
Жить вопреки всем!
Жить через смерть. Надо.
Взгляд на показ нем.
Сердце стучит глуше -
Вместо него жив
Зверь, что пожрал душу.
В тишине полутемной кожевенной лавки раздался резкий тройной стук. Невысокий сухой мужичок лет пятидесяти в кожаном переднике со множеством карманов и петлиц вынырнул из соседней комнаты и прошел к двери. Прежде чем открывать, он прильнул к глазку, затем без видимого восторга отодвинул два засова, снял цепочку и подался назад, пропуская запоздалого гостя внутрь. На лице его мигом растеклась заискивающая улыбка, от чего небольшие крысиные глазки стали еще меньше, спрятавшись в сети морщин.
– О-о, Вдова сегодня с добычей! Проходи, уважаемая, проходи.
Порог переступила высокая черноволосая женщина в мужском охотничьем костюме и епанче с высоким воротом. У ее пояса висели два длинных ножа в чехлах, а через плечо был перекинут увесистый сверток.
– Вечер добрый, Микаль. Я не поздно?
– Да о чем ты! Всего-то... хм. А который час уже? За работой и вовсе позабыл, который час.
– И такое бывает, - гостья вышла на середину комнаты, сбрасывая куль с плеча на соломенную подстилку, укрывавшую пол. При падении ткань сбилась в сторону, открыв взорам крупную звериную лапу в сером мехе.
– О! Да тут целый волк!
– кожевник уже распеленал тушу животного и теперь разглядывал его, отмечая каждую деталь.
– Самец. Года три, судя по клыкам. Правое ухо, гляди-ка, разорвано под самый корень! И заросло как попало. Ну, это мы подправим... Мех отличный. Отличный, да.
Микаль завелся и бубнил не прекращая.
Та, кого он назвал Вдовой, уже зацепила единственный в доме стул, поставив его рядом со своей добычей. Усевшись, вольготно развалясь, она водрузила ноги прямо на перевернутого к верху брюхом волка. Последнее ее действие оборвало поток слов Микаля, чем гостья не преминула воспользоваться:
– Потом рассмотришь. Сначала купи, - Вдова достала из-за пазухи кошель и протянула его скорняку, распутав перед этим тесемку и раскрыв нутро пошире.
Старик, невнятно крякнув, побрел в боковую комнатушку, из которой пять минут назад вышел на стук. Обращаясь уже к его спине, гостья скупо добавила:
– Тридцать готлемов.
Микаль сбился с шага, но промолчал. Скрылся в подсобке, стукнув дверью. Не прошло и десяти секунд, как он снова высунулся, умоляюще воззрившись на Вдову.
– Нечего меня завораживать, - ответила та, носком сапога поддевая волчью голову.
Уже не закрывая дверь, Микаль продолжил рыться на полках.
– Ты его где выискала-то, уважаемая?
Вдова пнула волка чуть сильнее и криво ухмыльнулась.
– Звал.
Кожевник решил, что она имеет в виду весенние игры и призыв подруги, услышав который, охотница взяла след. Но сама Вдова подразумевала кое-что другое.
Жжение в груди и зов... Настойчивый и такой мощный, что все тело стонало на грани боли. Покой не приходил, лишь бессонница и лихорадочное желание отозваться, подчиниться этому притяжению, позволить вести себя. Быть ведомой, чтобы найти и поглотить. И вот рывок!
– барьеры взломаны... Впереди тьма ночи, за спиной - пустой и темный дом. В нос ударили восхитительные запахи весеннего леса, доведенные до кристальной чистоты ночной сыростью и прохладой. Она помчалась, как пущенная стрела, к своей цели, не обращая внимания ни на скользкий мох под ногами, ни на ветви деревьев, хлещущие по лицу - ветви, усеянные липкими, влажными почками. Важен был только след. След и Зов. Что же это?
– жжет, как никогда! Кто он, кто этот огромный сгусток силы? Моей силы!.. Волк...
– Та-ак, - хриплый голос Микаля вырвал гостью из колодца воспоминаний, куда она чуть не нырнула с головой. Кожевник вернулся, неся в руке потяжелевший кошель Вдовы.
– Вот, держи. Твои кровные, как говорится.
Вдова натянула подол нижней рубашки, и одним махом вытряхнула над ним мошну. Передвигая монеты пальцем, быстро пересчитала выручку.
– Дружок, мы же условились. Или ты думаешь, я двадцать от тридцати не отличаю?
– в голосе прошелестели недобрые нотки.
– Ничего подобного я не думаю! Просто хотел, чтоб ты своими глазами увидела, какая это куча денег - двадцать готлемов! Уж что говорить про тридцать. Что говорить про тридцать, - последнюю фразу Микаль добавил уже тише.
– Тебе никто не сообщал, что ты просто бесподобный жмот, уважаемый?
– сощурив глаза, зашипела Вдова.
– Тебе староста за чучело шестьдесят, а то и семьдесят отвалит. Весь околоток в курсе, что нашему Дорму не хватает волка для коллекции. Он за такого зверя душу жору продаст! Так что, дражайший, давай сюда еще пятнадцать монет.
– А что так расценки скачут?
– Ой, кто бы говорил.
Пожевав губы, кожевник протопал в подсобку и по возвращении добавил десять монет к уже имевшимся двадцати. Поймав вопросительный взгляд, он лишь нахмурился сильнее.
– Хитрый ты лис, Микаль, - зашипела Вдова.
– Попадет однажды и твое чучело на стену старосте.
– А угрожать мне не надо.
– А кто угрожает?
Тихо бряцали готлемы, падая на дно кошелька.
– Я лишь образно подвожу тебя к мысли о том, что совесть надо иметь... и не как жену, только по праздникам.