Чтение онлайн

Я кивнул:

– Очень может быть. Но и на Вишневый Пирог вы кое-что поставили.

Он ответил просто, забыв обычную надменность:

– Тренеры часто попадают впросак, когда та или иная их лошадь внезапно входит в форму. Вот я и подумал, что Пирог как раз приближается к пику своей формы, и поставил на него – на всякий случай.

Ничего себе на всякий случай! Пятьдесят фунтов у Ньютоннардса, пятьдесят в государственном тотализаторе. Чистый доход – две тысячи...

– Сколько же вы поставили на Урона?

– Двести пятьдесят.

– М-да, – только и сказал я. – Это ваша обычная ставка?

– На него много ставили... Вообще-то обычно я ставлю сотню.

Я подошел к ключевому вопросу и никак не мог понять, готов ли я его задать, во-первых, и способен ли понять, истинный или ложный будет ответ, во-вторых.

– Ну а почему, – спросил я равнодушным тоном, – вы не поставили на Пирог у вашего постоянного букмекера?

– Потому что я не хотел, чтобы Джессел знал об этом. – Крэнфилд ответил прямо. – Джессел – странный человек. Он во всем готов видеть личное оскорбление. После этого он вполне мог бы забрать Урона от меня... – Он осекся, вспомнив, что Джессел все равно забрал у него и Урона и всех остальных.

– Откуда мог узнать об этом Джессел?

– У нас общий букмекер, и он с Джесселом тесно связан. Круговая порука.

Вполне справедливое замечание.

– Ну а кто этот пожилой человек, который ставил за вас?

– Знакомый. Он тут ни при чем. Я бы не хотел, чтобы его вовлекали во все это.

– Мог ли Ньютоннардс действительно видеть вас разговаривающими у круга перед первой скачкой?

– Да, – удрученно признал Крэнфилд. – Мы действительно разговаривали. Я дал ему деньги.

Он поставил на аутсайдера и все равно не почуял никакой опасности. Он всерьез поверил словам Монти Миджли. Он ничего не сказал мне, хотя я мог бы предупредить его о последствиях.

– Что вы сделали с выигрышем?

– Деньги в сейфе, внизу.

– И вы, значит, никому так и не сказали, что выиграли эту сумму?

– Нет.

– Выходит, вы солгали на расследовании? – спросил я после небольшой паузы.

– А что еще оставалось делать?

– Пожалуй. По крайней мере, моя правдивость мало мне помогла. Значит, так. – Я снова подошел к окну, взвешивая услышанное. – Вишневый Пирог выиграл сам по себе. Вы поставили на него деньги, потому что поняли, что он внезапно обрел отличную форму. Урон же за два месяца выступил в четырех очень тяжелых скачках и отработал резвым галопом перед самым «Лимонадным кубком». Это все неоспоримые факты.

– Да... в общем-то так...

– Ни один тренер в мире не может потерять лицензию только за то, что у него вдруг вошел в форму жеребенок. Не понимаю, почему люди, затратившие столько сил, не имеют права на небольшую премию за свои труды.

– Владельцы тоже могут претендовать на вознаграждение. Однако хозяин Вишневого Пирога скончался за три недели до «Лимонадного кубка», теперь судьбу лошади должны были решать душеприказчики покойного. Кому-то придется сильно поломать голову, вычисляя истинную цену этой лошади.

– Это означает, – подвел я итоги, – что у вас есть фонд борьбы.

– Бороться бессмысленно.

– По сравнению с вами зефир может показаться гранитом, – заметил я.

У него стала медленно отпадать челюсть. До сегодняшнего утра я неизменно бывал с ним вежлив и учтив. Он всегда смотрел на меня так, словно я в общем-то и не существую. Я подозревал, что, если мы когда-нибудь и получим обратно наши лицензии, он не забудет, в каком жалком состоянии я его наблюдал, и постарается от меня избавиться. Он неплохо платил мне, но по годовому контракту. Ему ничего не стоило бы выгнать меня и нанять кого-то другого. На всякий случай я удалил из своих интонаций лишние шипы и колючки, за что внутренне себя же и осудил.

– Полагаю, вам хотелось бы получить назад лицензию тренера, – сказал я.

– Нет шансов.

– Если вы продлите контракт с вашими конюхами хотя бы на месяц, я вам ее добуду.

Он промолчал. Вся его фигура могла бы стать олицетворением поражения.

Я пожал плечами.

– По крайней мере, я попытаюсь. И если я принесу вам лицензию на блюдечке, будет обидно, что ни Арчи, ни другие ребята больше у вас не работают. – Я подошел к двери и взялся за ручку. – Я буду информировать вас о том, как идет дело.

Я повернул ручку. Открыл дверь.

– Погодите, – сказал Крэнфилд.

Я повернулся. Былая надменность вдруг снова напомнила о себе – прежде всего появлением знакомых противных морщинок вокруг рта. Плохой знак.

– Я не верю, что вам это удастся. Но раз вы так уверены в себе, я готов заключить с вами сделку. Я плачу конюхам две недели. Если вы захотите, чтобы я продержал их еще две недели, платите им из своего кармана.

Просто прелесть. Он заработал на Вишневом Пироге, выбил из формы Урона, из-за чего меня дисквалифицировали, и ставит такие условия. Я вовремя нажал на тормоза и холодно ответил:

– Хорошо. Я согласен. Но вы должны кое-что мне обещать. Вы будете помалкивать обо всем, что сделали, и не станете публично каяться. Я не хочу, чтобы все мои усилия пошли прахом из-за того, что вы станете разгуливать во власянице и признаваться в ваших грехах в самые неподходящие моменты.

– Это исключено, – процедил Крэнфилд.

Я не был в этом уверен.

– Я хочу, чтобы вы дали мне слово, – сказал я.

Он вдруг выпрямился с оскорбленным видом.

Моя реплика, по крайней мере, заставила его перестать сутулиться.

– Вы его получили.

– Отлично. – Я распахнул перед ним дверь. – А теперь давайте пройдем на конюшню.

Он заколебался, но в конце концов решил подчиниться, прошел в дверь первым и стал спускаться по лестнице.

В холле стояли в ожидании жена и дочь Крэнфилда с таким видом, какой бывает у родственников горняков, столпившихся у шахты после сообщения об обвале. Они смотрели на спускавшегося по лестнице главу семьи со смесью облегчения и тревоги. Миссис Крэнфилд осторожно сказала: