Чтение онлайн

Обсудив свои дела, посетители поднялись, чтобы уйти.

Кольцов, бросив короткий взгляд на дверь, попросил:

— Вы мне какую-нибудь одежку сюда забросьте. — И шепотом добавил: — Сбегу.

— Ну, хоть сутки полежи. Мы пока и без тебя справимся, — сказал Гольдман. — За шхуной уже наблюдаем. В случае чего, тут же тебя известим. Так что, лежи, отдыхай.

Немного давило в груди, побаливала голова. Кольцов маялся в постели, пытался уснуть, но сон не приходил. Смутное ощущение, что какая-то мелочь, легкомысленный пустяк могут свести на нет все затраченные ими усилия, не позволяло ему успокоиться. Уже в середине дня он уговорил медсестру принести ему его одежду и, не докладывая врачу, покинул госпиталь.

В комендатуре он отыскал Гольдмана. Кожемякин уехал к себе во Владиславовку, Красильников и Бушкин находились на старом маяке, откуда было удобно наблюдать за рыбацкой хатой.

— Ну, зачем же ты так! — увидев, укорил его Гольдман. — Хотя бы сутки отлежался!

— Сутки? Я уже давно отвык мыслить такими временными категориями.

— Тогда, почему ты здесь?

— У меня много всего в голове. Но, прежде всего, я хотел бы увидеть «нашего» бандита. Помнится, ты обещал мне удивление.

— Его содержат в тюрьме. Это несколько кварталов отсюда. Дойдешь ли?

— Ради того, чтобы удивиться, дойду.

Феодосийская тюрьма была построена едва ли не в те времена, когда сюда протянули железную дорогу, и по ней хлынуло большое количество разного люда, в том числе и те, кто не очень чтил российское уголовное уложение.

Ее статус не изменился и после бегства Врангеля из Крыма. Лишь стражников сменила комендантская охрана, а заключенными стали бывшие врангелевские высшие военные чины и уклонявшиеся от регистрации цивильные, попавшие по каким-то причинам под подозрение властей.

Начальник Особого отделения Девятой стрелковой дивизии Петр Зотов провел в Феодосии еще одну, вторичную перерегистрацию, и всеми теми, кто имел хоть какое-то отношение к службе у Врангеля, забил тюрьму и спешно огороженную территорию элеватора и зернохранилищ. Каждое утро и после полудня он заставлял арестованных петь. А к вечеру, если выдавалось свободное время, читал им лекции о всемирной революции и о торжестве коммунизма на всем земном шаре.

Кольцов и Гольдман неторопливо шли по городу. Кольцов ступал тяжело, у него время от времени кружилась голова. И тогда он останавливался для передышки.

Откуда-то издалека до них донеслось нестройное и безголосое хоровое пение. С трудом можно было разобрать мелодию. Пели «Интернационал».

— Что это за концерт? — спросил Кольцов.

— Зотов, особист Девятой, буржуазию к новой жизни приучает. Дня три назад ничего не получалось. А сейчас, смотри, все равно как соловьи, — пояснил Гольдман.

— Дурость какая-то.

— Дурость дуростью, а санкционирована она нашей подругой Розалией Землячкой.

Оставив Кольцова одного в комнате для допросов, Гольдман вышел.

Кольцов ждал, когда приведут заключенного, и его не покидало любопытство, что за загадочную фразу обронил Гольдман: увидишь — удивишься… Какой сюрприз ожидал его?

Потом он услышал гулкие приближающиеся шаги. С глухим металлическим скрипом открылась дверь и, в сопровождении двух охранников, вошел высокий давно не бритый мужчина, одетый не без некоторого изыска. На нем были хромовые сапоги, галифе с кожаными вставками и, как нечто чужеродное, грубая домотканая рубаха навыпуск. Он медленно ковылял, опираясь на корявую деревянную палку.

Кольцов внимательно посмотрел на него. И сейчас, как и при короткой вспышке света вчера ночью, его лицо показалось ему знакомым. Возможно, они даже встречались. Этот синеватый шрам на губе, эти глаза с монгольским разрезом он уже когда-то видел. Где? И когда?

Арестованный тоже долго и удивленно своими слегка раскосыми глазами всматривался в Кольцова. И затем как-то торопливо отвел глаза. Кольцов понял: он его узнал.

Припадая на ногу, арестованный проковылял к столу, уселся. Глаз больше не поднимал.

Кольцов продолжал внимательно рассматривать арестованного и выдерживал паузу. Он знал этот прием: молчать и ждать, когда арестованный заговорит первым. Нервы у него напряжены. Ему не комфортно долго находиться в неведении. Он ждет разговора. И срывается. Как правило, это означает, что в этом поединке ты выиграл первую схватку.

С бандитом этот прием не сработал, хотя и заговорил он первым. Заговорил напористо, агрессивно:

— Час твоего триумфа, товарищ комиссар! — глухо сказал он.

И голос! До боли знакомый голос! О чём он? О каком триумфе?

Бандит ждал реакции Кольцова на его слова. А Кольцов силился его вспомнить и никак не мог.

Устраиваясь удобнее на табурете, бандит чуть повернулся. И Павел под воротом расстегнутой рубахи увидел край морской тельняшки. И этого было достаточно. В памяти всплыла недавняя поездка из Харькова в Снегиревку, и этот морячок, напористый, нагловатый. Кажется, снабженец… Что-то о нём недавно рассказывал Гольдман. Да, о том, что он устроил в Бериславе или в Каховке какие-то поджоги и сбежал на ту сторону, к Врангелю.

Кольцов даже припомнил его фамилию: Жихарев.

— Давайте, Жихарев, расставим все точки над «и». Я вам — не товарищ.

— Пожалуй, — согласился Жихарев. — Но тогда, быть может, вы позволите мне называть вас коллегой. Мы ведь и в самом деле коллеги. Вы — у нас в тылу, у генерала Ковалевского, я — у вас, в Отделе снабжения фронта. Неужели, не поймем друг друга, как профессионалы?

— Как же мы можем друг друга понять? Кто-то вас хорошо проинформировал: я действительно в прошлом разведчик, но вы-то — бандит, вор-домушник.