Чтение онлайн

Там, куда проникали бледнолицые, естественный порядок рушился. Даже реки меняли русла, дабы орошать их виноградники. И пришельцам было невдомек, что прекраснейшие серебряные нити, бегущие по сельве, — есть нити жизни, артерии тела земного и требуют к себе величайшего почтения.

И вот повсюду стали множиться зеркальца мертвой воды, отнятой от груди Великой Матери Вод (той, что приводит в согласие небеса и подземные недра). Возникали болотца — лишенные чистоты и какого-либо биения жизни. И вскоре от них начинал исходить дурной запах, в них заводились всякие твари, оттуда шла к иберам зараза.

А животные уходили за покрытые лесом холмы. То был настоящий исход. Обезьяний народ шел в изгнание под покровом ночи. «Мы вернемся! Мы победим!» — кричали они. Но кто в это верил?

Терпеть больше не было сил. Даже легкомысленные попугаи ара и райские птицы не желали больше отдавать свои длинные перья для украшения шляп итальянских щеголей. И они отступили в лесную чащу, хоть и пришлось отказаться от сладкой привычки засыпать под прекрасный шум моря.

Итак, после убийства Бимбу, насмотревшись на бесконечные преступления, раздевания, одевания и переодевания, местные вожди сошлись во мнении, что при определении природы бородатых пришельцев совершили они печальную теологическую ошибку.

Белолицые люди пришли убивать. Новые каннибалы, способные пожирать каннибалов.

В Королевской долине и в Ксарагуа обманные боги сбросили маски: то были грозные дзидзимины.

Америка открыла Европу и бородачей 12 октября 1492 года (по календарю белых). В этот день индейцы радостно покорились дурно пахнущим «божествам».

Они безропотно приняли рабство, ибо Четвертое Солнце умерло, а банда людей в сутанах разъяснила, что «жизнь есть юдоль слез».

И теперь, когда жестокие надсмотрщики лупили их плетьми и палками, они старались исхитриться и подставить другую щеку (или непобитый еще бок), как учил их падре Вальверде.

Индейцы строго следовали христианским заветам. После самых жестоких пыток (а им, случалось, выкалывали глаза и вырывали мужскую плоть — чтобы заставить признаться, где прячут они жемчуг и золото) подбирали они свою одежонку и с благодарностью кланялись, говоря при этом с евангельской кротостью:

— Прощаю тебе, господин, то, что ты учинил мне. Если желаете, ударьте еще разок!

А те сплевывали шелуху от семечек, отпивали глоток агуардиенте и кричали: {121}

— Пошел вон! Идиот!

А если насиловали одну из их дочерей, шли в хижину и приводили младших — дрожавших и онемевших от ужаса — и вели их к насильникам, ничего не прося взамен.

Однако постепенно эта суровая верность новым жизненным нормам стала слабеть, так как открывалась простая истина: их заманили в ловушку, грубо и бесчестно обманули. «Коли это Христос, то Христос — преступник», — решили старые касики.

Анакаона и Сибоней, что были похитрей и посметливей прочих, начали обращать себе на пользу ненасытную похоть иберов и меньших числом генуэзцев. (В Вега-Реаль Бартоломе Колумб понадеялся, что раз и навсегда подчинил их себе.) Но участь рабынь не миновала и прекрасных принцесс.

Не было больше изящных, невинно чувственных танцев — арейто и науаль. Они выродились в грубые и вульгарные румбы и милонги. Никто уже не смотрел на тонкие движения рук или чарующую игру глаз, ценилось умение сладострастно и без остановки трясти голым задом.

Убийство прекрасной Бимбу явилось предупреждением. Но со всей очевидностью мрачное будущее предстало перед ними, когда глашатай обнародовал указ Ролдана о «Клеймах и метах для рабочей скотины и местных жителей». Мужчины должны были идти с женами и детьми, даже младенцами, чтобы у врат собора им выжгли клеймо. Людям ставили букву «Г», возможно, намекавшую на слово «Гнев». Знатные латифундисты могли добавить свой собственный отличительный знак, заранее зарегистрировав его в «Бюро патентов и мет».

Эти меры помогли упорядочить торговлю наложницами и рабынями и легко разрешать конфликты, когда принцесс проигрывали в мус. Теперь все серьезные сделки осуществлялись через нотариуса. И аборигены должны были обрести чувство уверенности и спокойствия.

Охрана бараков с работниками доверена была собакам, в основном немецким бульдогам, беспощадным в охоте на беглецов и незаменимым для выискивания недовольных. Пользовались они столь большим авторитетом, что даже написаны были биографии нескольких из этих ревностных охранителей христианского порядка. Вот что написал хронист Овиедо о псе Бесерильо, восхваляя его достойные подражания качества: «Свирепейшая собака — защитник католической веры и благопристойности — растерзала более двух сотен индейцев за идолопоклонство, содомию и прочие мерзкие преступления и с годами изрядно полюбила человечье мясо»*.

Началась эпидемия коллективных самоубийств. О них упоминалось в «Установлениях по обхождению с индейцами» (Сарагоса, 1518).

Индейцы запирались в хижинах и дышали ядовитым дымом. Или вслед за старейшим в семье бросались в реку, привязав на шею камень. Или вешались на деревьях рядом с предметами культа*.

Упомянем и о том, как возмутительно поступил капитан Лопес де Авила, человек Ролдана, с принцессой Анао.

Во время одной из карательных акций Анао была взята им в плен. Но прежде пообещала своему супругу, воину, восставшему против торговли женщинами, что не допустит к себе другого мужчину.

Фрай Ланда, который наблюдал за событием с поистине францисканской терпимостью, записал в главе XXX «Реляций»: «Женщины тех земель пользовались доброй славой. И были на то основания. Особенно превосходны были они до того, как узнали нашу нацию и Испанию, так что старики и сегодня вспоминают былые времена со слезами. Приведу один лишь {122} пример. Капитан Алонсо Лопес де Авила (зять Монтехо) увез молодую женщину, хорошего сложения и привлекательную на вид. А она пообещала мужу своему, что если случится несчастье и не будет убита она в сражении, то не допустит до себя другого мужчину. И никакими способами не могли ее убедить, чтоб пожалела жизнь свою и позабыла клятву — сохранить чистоту перед мужем. Так и пришлось бросить ее собакам (на растерзание)».

Ландскнехт Тодоров был свидетелем сего преступления и чуть не сошел с ума от беспомвщности. А философ Жан-Лу Васселэн, уже пославший в Королевскую Академию Франции свой «Traite de Moderation», поспешил вернуться на родину с первым же кораблем, везшим бразильскую древесину в Кадис.

Вскоре после этого события падре Ланда получил повышение и отбыл епископом на Юкатан.

Но по-прежнему ничего не знал о происходящем лишь вождь-текутли из Тлателолько. Когда-то он отплыл в свои земли торжественный и гордый, ибо убедился, что свершилось пророчество: возвратился Кецалькоатль вместе с младшими богами.