Чтение онлайн

Перед нами снова была коряга. Сухое трухлявое дерево.

— Дружелюбненько тут, — пробурчал Вик, перекатываясь на бок и вставая на четвереньки. Только так он мог подняться на ноги.

— Такие тяжёлые, — вырвалось у меня. Он лишь отмахнулся, не желая комментировать свою ношу-проклятие.

— Забираем? — уточнил он, глядя на корягу. Я кивнула: конечно, забираем.

Мы шли медленно, волоча корягу за собой.

— Вон ещё одна, — мрачно произнес Вик, отчего-то он их видел лучше меня.

— Надо рискнуть, — я заранее сделала стилет из света, и это отозвалось ноющей болью в сердце. Ах, похоже, я таким образом вспыхиваю с нуля, и мой перетруженный vis-центр совершенно однозначно выражает протест. Увы, придется потерпеть.

Подойдя, мы долго присматривались, определяясь, где у змеи будет голова. Не нашли. Вик осторожно потянулся к ней. Коснувшись, он вдруг замер с маской боли и ужаса на лице. Я, не раздумывая, вонзила стилет в «дерево».

— О Боже, — выдохнул Вик, — Боже, нет…

— Это морок, Вик, всего лишь морок. Ничего этого не было! — тормошила я его.

— Было, — мрачно ответил он, — но не со мной. К счастью. Давай оставим это здесь.

— Нет. Я потащу. Всю эту дрянь надо сжечь. Шон сжигает свою душу, лучшую её часть, пусть сожжет и это.

— Но зачем? Что за самоубийство — и ради чего? Ведь тот инкуб…

— Этот инкуб — почти отражение Шона. Шону помогли: сначала Уту, потом я, и теперь он не может не помочь такому, как он сам. У всех народов есть обряд прощания с умершим. Плакальщицы, отпевание, погребальный костер или ещё что-нибудь. Всех поминают. Сразу или через какое-то время. Совершают что-то, дающее силу ушедшей душе, а иногда и направление. Костер, считается, очищает от грехов, а в его тёплом воздухе душа воспаряет, и чем он больше, тем выше она взлетит. Отпевания, особенно ночные, — защита для души в пути и истаивание её грехов. Поэтому Шон жжёт костер, чтобы сжечь грехи ушедшего и дать ему подняться повыше.

— Сплетающий Нити…

— Получит силу этого костра и отпустит душу на новое рождение, — закончила я.

— Ну, может, и так…

Третью корягу снова увидел Вик.

Она была большая, толщиной с человека и пустая внутри.

— Мне страшно, — тихо пробормотал он.

— Мне тоже.

Создание стилета отозвалось сильной болью.

— Даже не знаю… — произнес Вик. — Давай я упаду на неё крыльями, а ты воткнёшь кинжал.

— Главное — не ошибиться, где голова, а где хвост.

Но понять было невозможно, и Вик наудачу выбрал более широкий конец. Подпрыгнув, он упал своим каменным горбом на трухлявое дерево, и оно дёрнулось, оборачиваясь той самой змеёй, мучавшей Мойана. Я с диким воплем воткнула в неё кинжал раз и ещё раз. В глазах всё потемнело…

— Пати! — голос Шона. Пришёл-таки, нерадушный хозяин.

Я дышала тяжело и с присвистом, где-то рядом слышалось такое же дыхание Вика.

— Сейчас, Свет мой, сейчас, — и он аккуратно запустил в мою руку клыки, вливая красный vis похоти.

Я была слишком опустошена и слаба, меня скрутило от нестерпимого желания.

— Вик, — простонала я, и Шон подтолкнул меня к нему. Оказавшись в объятиях, я смогла управиться с vis и даже чуть поделиться с Виком. Обрела зрение и осмотрела Шона. Он словно постарел лет на двадцать, весь высох.

— Тащи корягу, — у меня просто не осталось иных мыслей в голове. Только то, что мы, рискуя собой, раздобыли топливо для его костра, чтобы спасти остатки оазиса.

Шон глянул, куда я показывала, и на его лице отразилось изумление. Тем не менее, он схватил ствол и поволок его. Мы с Виком встали и тяжело потащили каждый свою ношу.

Вдруг Вик коротко невесело рассмеялся.

— Добрые дела — это такая морока!

— И не говори, — поддакнула я.

Мы бросили коряги в костёр почти одновременно. Пламя, получив такое странное топливо, чуть не потухло, но потом разгорелось с прежней силой.

Я в изнеможении опустилась у огня.

— Не смогу сейчас растить оазис заново, если этого топлива не хватит до рассвета, то это конец.

— Хм… Пати, я вроде слышал, что время в таких мирах субъективно… Рассвет может вообще не наступить.

— Нет, я имею в виду настоящий рассвет. Тогда Уту, отец Шона, обретёт силу, найдёт нас и выручит. Рассвет и там, и здесь наступит одновременно, это точно.

— Уту — это тот божок-доходяга?

— Он больше не доходяга. Шон верит в него, и я тоже.

Шон стоял, раскачиваясь, тихим речитативом отмеряя минуты.

Сколько времени так прошло, не знаю. Вдруг рядом со мной появился огромный пёс. Он изучающе лизнул меня в лицо и тихонько заскулил.

— Сколько часов до рассвета? — спросила я.

Пёс два раза поднял лапу.

— Два… Я думаю, выдержим.

Пёс заскулил ещё сильнее.

— Пати, пойдём! Всё равно мы не в состоянии сделать что-либо ещё. Если Шон захочет сжечь всё, без остатка, ты его не остановишь. Смотри, он никуда не уходил, а даже следов шатра не осталось и деревьев стало меньше.

С тяжёлым сердцем я поняла, что Вик прав.

— Ладно. Но я скажу ему всё, что думаю.

Тяжело встав, я, шатаясь, добрела до Шона.

— Шон, — позвала я, он нехотя обернулся. — Не забывай о живых.

Не дождавшись реакции, я вывалилась в реальность одновременно с Тони и Виком. В предрассветных сумерках наши измождённые лица с запавшими глазами казались масками смерти. Ники, оттащившая нас от Шона, не знала, кому отдать свои крохи силы, кого спасать первым.

Я наотрез отказалась уходить с крыши. Буду дожидаться Уту. Мужчины на это вяло повозмущались, на большую активность им не хватало сил.

Ники по своей инициативе приволокла снизу немаленький ковёр, и как только с ним управилась. Мы постелили его на холодные плиты и им же накрылись, защищаясь от ветра, на Шона набросили ещё одну куртку. И стали ждать рассвета, то есть провалились в тяжёлую дрёму.