Разбитые маски
Шрифт:
Таня горестно поведала о своих тоскливых днях рождения – за всю жизнь у нее не было собственных гостей, мать приглашала только родственников, потому что считала, что дети все испортят и перепачкают. В доме поддерживался идеальный порядок, но радости от этого было мало.
– Как в тюрьме или в больнице, – говорила девочка. – Если кто-то уронит на пол бумажку, начинается скандал. Она всегда говорила, что мы с папой грязнули, что мы делаем все, чтобы ее замучить и свести в могилу. Скажет тоже! У нас знаете сколько пылесосов? Три! Она все покупает, покупает вещи, будто не может остановиться! – Таня горестно всхлипнула:
– В холодильнике продуктов навалом, а когда раз в год приходят гости, она тут же старается сэкономить, заглядывает всем в тарелки, а потом ругается, что ее ввели в большой расход. И все у нее или дураки, или сволочи. Постоянно говорит, что упала общественная мораль…
Ольга подняла брови.
– На себя бы посмотрела! – возмущенно воскликнула девочка. – Она думает, мораль – это когда нудишь над ухом, все на свете запрещаешь и не пользуешься косметикой! Вот тогда ты правильная, тогда тебе все можно! Ненавижу ее!
– Но тебе все равно придется туда вернуться, – сказала Ольга, когда бесконечный поток жалоб иссяк. – Ты можешь говорить что угодно, но если она захочет тебя вернуть домой, никто ей не помешает. Особенно я. Я тебе никто!
Девочка покачала головой и сказала, что жить с матерью ей больше никогда не придется. Она так решила и все для этого сделает.
– Лучше что угодно, чем это. И у меня получится. Вы все еще узнаете, что я была права!
Ирина выглядела подавленной, а ее адвокат – недовольным. Он сидел рядом с ней и то и дело посматривал на массивные, дорогие часы. В разговор не вмешивался, комментариев не делал. Казалось, он явился только потому, что нанимательница оплатила потраченное время. Женщина поглядывала на него то с недоверием, то с мольбой, но тот так и не проявил рвения за все время, пока она сражалась сразу с двумя следователями.
Сперва Самохин держался скромно, коротко поздоровался, сел в углу и не задавал вопросов. Но Ирина сама обратилась к нему:
– Когда мне вернут деньги и браслет? Вообще, когда все это кончится?! Вы отрываете меня от работы, от семьи, я теряю с вами время, а результатов не видно!
Самохин заверил ее, что следствие идет полным ходом. Просто пока маловато данных. Они собирают информацию.
Ирина поджала губы:
– Вы будете это говорить без конца! Чего вы ждете? Какие еще данные нужны, чтобы посадить Русакова?! Вы же нашли у него краденые вещи!
– Дело в том, что у него имеется алиби на момент ограбления вашей квартиры, – все так же вежливо и спокойно пояснил Самохин. – И с этим приходится считаться!
– Он мог действовать через подставных лиц! Например, Ольга…
– У нее тоже есть алиби.
Ирина заерзала на стуле, резко повернулась к адвокату, явно ожидая его поддержки. Тот скучающе перелистывал записную книжку. Казалось, он думает о чем-то другом.
– Может, алиби фальшивое, – попыталась она настоять на своем, но следователь ее огорчил. Узнав, что непричастность Ольги к ограблению могут доказать чуть не десять человек кряду – неподкупные работники ресторана «Аквариум», Ирина была разочарована. – Тогда ищите кого-нибудь еще, – недовольно сказала она. – Почему меня опять вызывают?
– У нас есть еще кое-какие вопросы, – успокаивал ее Самохин. – Чисто формальные. Я ведь говорю: дело находится на этапе сбора информации. В частности, нам хотелось бы знать, где именно вы сами провели тот час, пока ваша дочь дожидалась приема у зубного врача и была у него в кабинете?
Женщина откинулась на спинку стула. Смотреть на нее было и странно, и страшно – лицо вытянулось, глаза забегали и, вдруг по-кошачьи сузившись, остановились.
– А именно, – уточнил Самохин, – с половины двенадцатого до часа дня?
– Что вы имеете в виду? – процедила Ирина. Она отрывисто поправила воротничок блузки, взглянула на адвоката… Безуспешно, тот даже не повернул головы. – Я сидела с дочерью в приемной. Ну может, немного прошлась по магазинам.
– Вы привели дочку к врачу, усадили ее и сразу ушли?
Та усмехнулась.
– Что в этом криминального? У меня не так много свободного времени, чтобы просиживать в приемной сложа руки! Да, я вышла. Нужно было кое-что купить.
– Когда вы вернулись, ваша дочь все еще была на приеме у врача?
– Нет, – вымученно ответила та. – Она уже вышла и ждала меня. Откуда вы все это… Неужели?! – Ирина побледнела и невольно повысила голос:
– Она это вам сказала? Сама Таня?! Да она сошла с ума! Она только и твердит, что ненавидит меня, что я виновата в смерти ее отца! Ей нельзя доверять!
– И однако все сказанное ею пока является правдой?
Ирина была вынуждена с этим согласиться. Женщина нервничала все больше и начинала путаться в показаниях. Какие магазины она посетила? Не помнит. Но у нее была какая-то конкретная цель? Может быть, для хозяйства столько всего нужно… Женщина даже изобразила милую улыбку, которая сразу погасла, когда она заметила, как многозначительно переглядываются два следователя и какую недовольную мину состроил ее адвокат.
– Ну, попадись она мне, – пробормотала Ирина, явно теряя представление о времени и месте.
Адвокат наконец ожил. Он выразительно взглянул на свою подопечную, но та зло отмахнулась:
– Эта поганка вся в отца, ей бы только нагадить! Да, я выходила из приемной, была в магазинах! Это считается преступлением?! И вообще, о чем речь? Почему я должна что-то доказывать?! Я пострадавшая, это меня обокрали!
– Вы можете назвать магазины, которые посетили? Показать товарные чеки? Вспомнить, что именно приобрели?
– Я не обязана это делать!
– В общем-то обязаны, – доброжелательно сказал Самохин. – Дело в том, что алиби должны доказать все, кто имеет отношение к делу.
– По-вашему, я сама себя ограбила?!
– Это не так редко встречается, к слову, – заметил второй следователь. Он уже начинал терять терпение, видя, как женщина изворачивается и злится. – Я, правда, вашего дела не веду, но…
– Ну так не лезьте!
У Самохина создалось впечатление, что адвокат ухитрился болезненно ущипнуть свою подопечную. Во всяком случае, его правая рука вдруг скрылась за спинкой стула, на котором сидела Ирина, и женщина незамедлительно подпрыгнула и замолчала. На ее лице выразилось крайнее изумление.