Чтение онлайн

Харрогит-сын задержался у столика, чтобы допить вино и раскурить сигару, а красавица ушла с банкиром, гидом и поэтом. Примерно в то же время священники, сидевшие в углу, встали, и тот, что повыше - седой итальянец,- тоже ушел. Тот, что пониже, направился к сыну банкира, который удивился, что католический священник- англичанин, и смутно припомнил, что видел его у каких-то своих друзей.

– Мистер Фрэнк Харрогит, если не ошибаюсь,- сказал он.- Мы знакомы, но я подошел не поэтому. Такие странные вещи лучше слышать от незнакомых. Пожалуйста, берегите сестру в ее великой печали.

Даже по-братски равнодушный Фрэнк замечал сверканье и радость сестры; смех ее и сейчас доносился из сада, и он в удавлении поглядел на странного советчика.

– Вы о чем, о разбойниках?
– спросил он и прибавил, вспомнив свои смутные опасения: - Или о поэте?

– Никогда не знаешь, откуда придет горе,- сказал удивительный священник.Нам дано одно: быть добрыми, когда оно приходит.

Он быстро вышел из зала, а его собеседник ошалело глядел ему вслед.

На следующий день лошади с трудом тащили наших спутников на кручи опасного горного хребта. Эцца свысока отрицал опасность, Мускари бросал ей вызов, семейство банкира упорно хотело ехать, и все поехали вместе. Как ни странно, на станции они встретили низенького патера, и он сказал, что и ему надо ехать туда же по делу. Харрогит-младший поневоле связал это со вчерашним разговором.

Сидели все в каком-то особом открытом вагончике, который изобрел и приспособил склонный к технике гид, руководивший поездкой деловито, учено и умно. О разбойниках больше не говорили, но меры предосторожности приняли: у гида и у сына были револьверы, у Мускари - шпага.

Поместился он чуть поодаль от прекрасной англичанки; по другую ее сторону сидел патер Браун, представившийся всем и больше не сказавший ни слова. Банкир с сыном и гидом сидели напротив. Мускари был очень счастлив, и Этели вполне могло показаться, что он в маниакальном экстазе. Но здесь, на кручах, поросших деревьями, как клумба цветами, она и сама воспаряла с ним в алые небеса, к золотому солнцу. Белая дорога карабкалась вверх белой кошкой, огибала петлей темные бездны и острые выступы, взбиралась все выше, а горы по-прежнему цвели, как розовый куст. Залитая солнцем трава была зеленой, как зимородок, как попугай, как колибри; цветы пестрели всеми красками мира. Самые красивые луга и леса - в Англии; самые красивые скалы и пропасти - в Сноудоне и Гленкоу; но Этель никогда не видела южных лесов, растущих на круче, и ей казалось, что фруктовый сад вырос на приморских утесах. Здесь не было и в помине тоски и холода, которые у нас, англичан, связаны с высотой. Горы походили на мозаичный дворец после землетрясения или на тюльпановый сад после взрыва. Этель сказала об этом поэту.

– Наша тайна,- отвечал он,- тайна вулкана, тайна мятежа: и ярость приносит плоды.

– В вас немало ярости,- сказала она.

– Но плодов я не принес,- сказал он.- Если я сегодня умру, я умру холостым и глупым.

Она помолчала, потом неловко произнесла:

– Я не виновата, что вы поехали.

– Да,- кивнул Мускари.- Вы не виноваты, что пала Троя.

Пока они беседовали, лошади вошли под сень скал, нависших, словно туча, над особенно опасным поворотом, и остановились, испугавшись внезапной тьмы. Кучер спрыгнул на землю, чтобы взять их под уздцы, и потерял власть над ними. Одна из них встала на дыбы, во всю высоту коня, когда он становится двуногим, заскользила куда-то, проломала кусты и упала с откоса. Мускари обнял Этель, она прижалась к нему и закричала. Ради таких минут он и жил на свете.

Горные стены багровой мельницей закружились вокруг него, но тут случилось нечто еще более странное. Сонный старый банкир встал во весь рост и прыгнул из вагонетки в пропасть, прежде чем сама она туда упала. На первый взгляд то было самоубийство, на второй - оказалось, что это точно так же разумно, как внести деньги в банк.

По-видимому, богач был энергичней и умней, чем думал поэт: он приземлился на мягкой, зеленой, поросшей клевером лужайке, словно созданной для таких прыжков. Правда, и остальные упали туда же, хотя и не в такой достойной позе. Прямо под опасным поворотом находился кусочек земли, прекрасный, как подводный луг,- зеленый бархатный карман долгополого одеяния горы. Туда они и упали без особого для себя ущерба, только мелкие вещи рассыпались по траве. Первым поднялся на ноги Браун, в Фрэнк Харрогит услышал, что он бормочет: "Господи, почему мы именно здесь упали?"

Моргая, священник огляделся и нашел свой нелепый зонтик. Рядом с ним лежала широкополая шляпа Мускари, подальше - запечатанное письмо, которое он, взглянув на адрес, отдал банкиру. С другой стороны в траве виднелись отнюдь не нелепый зонтик мисс Этель, и тут же, рядом, маленький флакончик. Священник взял его, быстро открыл, понюхал, и его простодушное лицо стало серым, как земля.

– Господи, помилуй" - тихо сказал он.- Неужели это ее? Неужели беда уже пришла?

Он спрятал флакончик в карман и прибавил:

– Наверное, я имею на это право, пока не узнаю побольше.

Горестно глядя на девушку, он увидел, как она встает из цветов, и Мускари говорит ей:

– Мы упали в небо. Это неспроста.

Смертные карабкаются вверх, падают вниз. Только боги падают вверх.

Она вставала из цветочного моря таким блаженным видением, что священник совсем успокоился. "В конце концов,- подумал он,- Мускари может носить с собой яд, он любит мелодраму".

Когда дама встала, держась за руку поэта, он низко ей поклонился, вынул кинжал и перерезал постромки. Лошади поднялись на ноги, сильно дрожа, и тут случилась еще одна удивительная вещь. Спокойный темнолицый человек в лохмотьях вышел из кустов. На поясе у него был странный нож, изогнутый и широкий. Поэт спросил его, кто он, но он не ответил.

Поэт огляделся и увидел, что откуда-то снизу, опираясь локтями о край лужайки, на него смотрит еще одна оборванец с дубленым лицом и коротким ружьем. Сверху, с дороги, в них целились четыре карабина, а над ними темнели четыре лица и сверкали ненавистью восемь глаз.

– Разбойники!
– вскричал Мускари.- Ловушка! Эцца, застрели-ка кучера, а я займусь этими. Их всего шесть штук.

– Кучера,- сказал Эцца, не вынимая рук из карманов,- нанял мистер Харрогит.

– Тем более!
– нетерпеливо сказал поэт.- Значит, его подкупили. Застрели, потом вы окружите даму, и мы пробьемся через них.

Он бесстрашно пошел по траве и цветам прямо на карабины, но никто не последовал за ним, кроме молодого Харрогита. Гид стоял посреди лужайки, держал руки в карманах, и его длинное лицо становилось все длиннее в предвечернем свете.

– Ты думал, Мускари, что из меня ничего не вышло,- сказал он,- а из тебя вышло. Но я тебя обогнал, слава моя больше. Я творил поэмы, пока ты их писал.

– Да что ты встал!
– закричал Мускари.- Что ты порешь чушь? Надо спасать женщину! Кто же ты такой, честное слово?

– Я Монтано,- громко сказал странный гид.- Король разбойников. Рад видеть вас в моем летнем дворце.

Пока он говорил, еще пять человек вышли из кустов и встали, ожидая его приказаний. Один держал в руке какую-то бумагу.

– Гнездышко это,- продолжал царственный гид,- и пещеры там, пониже, называются Разбойничьим раем. Его не видно ни снизу, ни сверху. Здесь я живу, здесь умру, если жандармы найдут меня. Смертью своей я распоряжусь сам.

Все глядели на него не дыша, только отец Браун облегченно вздохнул.