Чтение онлайн

Лицо Хардинга расплылось в болезненной улыбке, словно влажная акварель. Он выглядит больным, с удовлетворением подумал Карпентер.

Мать Уильяма Самнера уже давно оставила попытки вызвать сына на разговор. Удивление от его неожиданного появления в ее квартире сменилось страхом, но как заложница она стремилась к умиротворению, а не к конфронтации. Казалось, он поочередно испытывал злость и страдания, сотрясаясь в приступах исступления, бегая взад-вперед, только для того, чтобы впасть в летаргию рыданий, когда проходил припадок. Она не могла помочь ему. Уильям охранял телефон с целеустремленностью безумца. Ограниченной неподвижностью и охваченной ужасом пожилой даме осталось только молча наблюдать.

За последний год он стал для нее чужим. Она вдруг поняла, что презирает его. Уильям всегда был мягкотелым, думала она, именно потому Кейт и смогла так легко заполучить власть над ним. Ее губы сжимались в презрительную тонкую линию, пока она слушала сухие рыдания, сотрясающие его тело, и когда он наконец нарушил молчание, поняла с чувством неотвратимости, что может заранее предсказать, что собирается сказать ее сын:

— …Я не знаю, что делать…

Она догадывалась, что Уильям убил свою жену. А сейчас боялась, что он также убил и своего ребенка.

Тони Бриджес поднялся на ноги, когда открылась дверь камеры, и с вымученной улыбкой уставился на Гелбрайта. Он был унижен заключением в тюрьму, маленький незначительный человек, который открыл для себя, что значит, когда твою жизнь контролируют другие. Исчезло высокомерие, свойственное жителям Лондона, зато появилось нервное признание того факта, что его способность убеждать натыкается на каменную стену неверия полиции.

— Как долго вы собираетесь держать меня здесь?

— Столько, сколько потребуется, Тони.

— Не знаю, что вы хотите от меня.

— Правду.

— Я украл лодку, это все, что я сделал.

Гелбрайт покачал головой. Ему показалось, что он увидел моментальное сожаление в испуганном взгляде Тони перед тем, как он отступил назад, пропуская вперед молодого человека. Своего рода угрызения совести, предположил Гелбрайт.

Дом Брокстон мирно дремал в послеполуденном солнечном сиянии, когда Ник Ингрем остановился перед портиком входа. Как обычно, он задержался, восхищаясь четкими прямыми линиями здания, и, как всегда, сожалел о его медленном обветшании. Для него, возможно больше, чем для Дженнеров, дом представлял ценное, живое напоминание о том, что красота есть во всем. Но тогда выходило, что он, несмотря на свою работу, очень сентиментален, а они нет. Двойные двери открыты настежь, приглашение для любого вора, проходящего мимо. По пути в гостиную он прихватил сумочку Селии со стола в холле. Тишина окутала дом, как покров пыли, и Ник неожиданно разволновался, что приехал слишком поздно. Даже звук его шагов по мраморному полу был просто шепотом в величественной пустоте, окружавшей его.

Он осторожно открыл дверь гостиной и ступил внутрь. Селия полусидела в постели, обложенная подушками, очки съехали на кончик носа, рот открыт… Она мирно похрапывала, Берти лежал на подушке, голова к голове, — прямо картинка из «Крестного отца». Нику стоило больших усилий не рассмеяться.

Романтик в душе, он смотрел на них с нежностью. Возможно, Мэгги права, подумал Ник. Видимо, счастье больше зависит от телесного контакта, чем от гигиены. Кто будет страдать из-за танина в чайной чашке, когда есть пушистая грелка, готовая быть рядом и любить, когда уже никто не способен на это? Он слегка постучал по дверной панели и с удовольствием наблюдал, как Берти осторожно открыл один глаз, затем снова закрыл его, явно ощущая облегчение от того, что Ник не собирается проверять его преданность.

— Я не сплю, ты знаешь. — Селия поправила очки. — Слышала, как ты вошел.

— Я побеспокоил тебя?

— Нет.

Она села прямо, поправляя пижамную кофточку на груди, — запоздалая попытка защитить свое достоинство.

— Не нужно оставлять сумку в холле на столе, — назидательно произнес он, проходя к кровати. — Любой может похитить ее.

— И пусть себе, мой дорогой. В ней нет ничего такого, что стоило бы взять. — Она пристально изучала его. — Я предпочитаю, когда ты в форме. В этой одежде ты напоминаешь мне садовника.

— Я сказал, что помогу Мэгги с покраской, а в форме не могу красить. — Ингрем выдвинул стул. — Где она?

— Там, где ты велел ей быть. На кухне. — Она вздохнула. — Я беспокоюсь за нее, Ник. Я растила девочку не для того, чтобы она знала в жизни только физический труд. У нее будут руки чернорабочего еще до того, как Мэгги закончит работу.

— У нее они уже такие. Нельзя чистить конюшни и скрести лошадиные ведра день за днем, сохранив при этом холеные руки.

Она неодобрительно воскликнула:

— Джентльмен не замечает вещей такого рода!

Селия всегда ему нравилась. Ник не знал почему, хотя прямолинейность всегда была ему по душе. Возможно, она напоминала ему мать, истинную уроженку восточной части Лондона, которой нет в живых уже десять лет. Конечно, Ник считал, что с искренними людьми легче общаться, чем с людьми, которые скрывают свои чувства под лицемерными улыбками.

— Вероятно, замечает, ты знаешь. Просто не упоминает об этом.

— В этом-то и дело, глупец, — сердито буркнула Селия. — Джентльмена узнают по манерам.

Он усмехнулся:

— Значит, вы предпочитаете лгуна человеку честному? Не такое впечатление сложилось у меня о вас четыре года назад, когда удрал Робер Хилей.

— Роберт Хилей — преступник.

— Зато привлекательный преступник.

Она нахмурилась:

— Ты пришел сюда расстраивать меня?

— Нет, я пришел посмотреть, все ли у вас в порядке.

Она помахала рукой, заканчивая разговор:

— Хорошо, я в порядке. Пойди и найди Мэгги. Уверена, ей будет приятно увидеть тебя.