Чтение онлайн

Через три дня в полку всё завертелось. Приехали офицеры штаба Западной группы войск. Подготовка к показным занятиям пошла полным ходом. Посмотреть подготовку к показным занятиям в полк приехал Член Военного Совета группы, вместе с начальником политотдела армии. Дрофинова в это время не было в полку. Да он особенно и не занимался подготовкой к показным занятиям. Бурцев с начальником штаба полка встретили генералов. Те прошлись по ленинским комнатам. Там не было даже намёка на подготовку к показным занятиям. Генералы обнаружили на стендах цитаты старых вождей из старых Пленумов. Хотя партия уже и не была руководящей и направляющей, но генералы-политработники ещё бредили старыми установками и надеялись на их возврат.

— Где Дрофинов? — почти на срыве обратился к Бурцеву начальник политотдела армии. Конечно, Бурцев понимал, что за все эти недоработки в старые времена спросили бы с него, а не с Дрофинова и сняли бы с должности Бурцева, а замполит получил бы «строгача». Политработники своих не сдают.

— А он занят своим делом, — вмешался Черняк.

— Каким таким делом? — Член Военного Совета строго взглянул на Черняка, для важности надувая щёки.

— Разрешите, я через пять минут принесу доказательство его дел, и вы сразу всё поймёте.

— Неси подполковник, — сказал генерал, — посмотрим, что там за дело. Какие вы тут интриги друг на друга плетёте, — Член Военного Совета взглянул на стоящего рядом генерала, и улыбнувшись, слегка подмигнул. Не прошло и пяти минут, как вбежал запыхавшийся Черняк, держа в руках зелёную тетрадь.

— Эту тетрадь, — начал он, — принесли мне офицеры батальона.

— Ну и что с того, — теперь уже начпо вытаращил глаза на Черняка.

— Я сейчас объясню, товарищ генерал. Эта тетрадь замполита первого батальона. Он ее где-то по халатности оставил, а офицеры её подобрали и мне принесли. Дрофинов приказал ему следить за каждым движением командира полка и записывать в тетрадь.

Из тетради выпала фотография. На ней были запечатлены двое мужчин в плавках и две женщины в трусиках, но без лифчиков. Весёлая компания держала в руках стаканы, на разосланной плащ-палатке стояли бутылки с водкой, и лежала закуска.

— А это что за компания? — спросил сердито генерал.

— Это Дрофинов, — указал пальцем Черняк, — а это офицер особого отдела полка капитан Чулков. А это жёны прапорщиков.

— Найдите этих женщин и приведите их ко мне. Мне необходимо с ними поговорить.

— Эти прапорщики уже убыли по замене в Союз, — сказал Черняк, — а хозяин тетради, автор этих фотографий, здесь.

— Немедленно его ко мне! — заорал генерал, — и начал листать дневник, бегло пробегая страницы. Он молчал и только иногда от негодования крутил головой и повторял:

— Не, ну ты погляди, что творят.

Перепуганного майора привели к генералу.

— Это ваша тетрадь? — Член Военного Совета взглянул строго на офицера.

Тот узнал свою тетрадь и побледнел.

— Его, его, — вмешался Черняк, — там фамилия на первой странице.

— Фотографировали вы? — спросил стоящий рядом начпо.

— Да, я.

— Зачем? Шантажировать решил?

— Нет, для перестраховки.

— Для какой такой перестраховки? — спросил ЧВС уже более спокойным тоном, продолжая листать тетрадь. — И это художество тоже для перестраховки?

— А для такой перестраховки! — сказал уже осмелевший майор, — в случае, если в немилость к ним попаду.

Майор для себя решил, что дальше Союза его не сошлют, поэтому говорил спокойно, с уверенностью в голосе.

— А этот дневник я вёл по приказу Дрофинова. Он всё хотел командира на женщине поймать. Говорил, что не может мужчина, тем более холостой без бабы жить, обязательно чью-нибудь уведёт. Вот мне и приказал следить.

— И они разрешили фотографировать? — спросил начпо.

— Нет. Когда им шашлыки жарил, незаметно щёлкнул.

— Командование полка прошу выйти, — сказал ЧВС, — оставьте нас с майором одних.

Беседа длилась около получаса. Раздражённый генерал вышел из казармы, держа в руке, скрученную в трубку зелёную тетрадь. За ним плёлся с багровым лицом майор.

Через три дня в полк пришёл приказ об откомандировании в Союз Дрофинова. Вскоре к новому месту службы убыл и особист полка капитан Чулков. Обстановка в полку резко переменилась. Страх исчез, люди раскрепостились.

— Вот вам и роль личности в обществе, особенно если она с дневником, — шутил Черняк.

Противостояние Горбунов — Соснин продолжалось. Горбунов решил свалить Соснина окончательно. Хозяин крикнул «Ату его» и, псы, когда-то «лизавшие ноги» Соснину, накинулись на него. Они лезли к трибунам, и каждый старался высказать свое негодование. С трибуны всё лилась и лилась желчь, да так, что самому хозяину стало не по себе.

— Хватит! — крикнул он. И свора, прижав хвосты, села на место. Изгнанный из всех коридоров власти Соснин пытался покончить жизнь самоубийством.

Он резал себя ножницами, из-за чего попал в больницу. Там ему зашили рану и тут же выписали. Выйдя из больницы, он продолжал бредить суицидом. Ему пришла в голову мысль броситься с моста в воду. Из воды его вытащили гулявшие на мосту ребята.

Воспитанный в духе коммунистического атеизма Соснин, не мог понимать, что всё в божьих руках: и его жизнь, и его дальнейшая судьба. И тем более не мог знать, что его звезда только восходит. На него поставила межрегиональная группа. Это были либералы, до мозга кости западники. Лошадка пробежала круг, и Соснин выиграл кон. Его избрали президентом Российской Федеративной Республики. Во всех республиках Союза появились президенты, которые стремились быть независимыми от союзной власти.

Так повелось издревле на Руси, что любые реформы приносили ей одни только беды и смуту, от которых страдал простой люд. Собранные в большую страну, народы с помощью топора, штыка и пороха не хотели жить вместе, и как только появлялись какие-то изменения, там на самом верху, и, почувствовав слабину власти, они тут же норовили покинуть ненавистную им империю. Горбунов не понимал одного. В России реформы можно делать только с помощью кнута, как это делал Петр I. В многонациональной стране другого не дано. В противном случае, почувствовав слабость пастуха, национальные бараны уведут за собой своих овец в неизвестность. И пусть там, куда они их ведут, не будет пастбища и будет бескормица и падёж, им на это наплевать. Они одержимы только одним: «Теперь я главный баран».