Респ4ун
Шрифт:
«Сколько народу ты уже погубил?» — безжалостно скрипел нож. — «Сколько ещё собираешься затащить в этот кошмар?».
Я зажмурил глаза и зажал руками уши, словно это могло защитить меня от мучительных ощущений. И вдруг услышал то ли крик, то ли приказ:
— Убей!
Кто это? Я сел на полу, огляделся по сторонам.
— Убей его!
Голос шёл изнутри моего черепа, словно кто-то мощным ментальным жестом проникал в мой рассудок.
— Убей!
Смерть заглядывает в мои глаза, шепчет. У неё нет ни глаз, ни рта, но она смотрит и говорит…
— Убей!
Мои мысли рассыпались, как разорванные бусы, они не могут сопротивляться неведомому приказу, идущему из таинственной глубины сознания — убить!
Я вижу в своей руке обрез дробовика. Откидываю его прочь, встаю с пола и шагаю к яме… медленно… очень медленно. Когда я добираюсь, наконец, до подвала, мне кажется, что ноги преодолели сотни километров. Затем я поднимаю крышку и прыгаю вниз, в темноту, холод и зловоние. Заключённый в подвале скинхед бормочет, что он замёрз. В ответ я наотмашь бью его по лицу. Он злобно матерится, а я бью ещё сильнее, потом опускаюсь на одно колено и кладу руки ему на горло.
— Убей! — повторяет чужой голос в моём мозгу.
И я начинаю душить связанного человека. Я, никогда в жизни не участвовавший в драке, не ударивший кошку тапком, не нагрубивший преподавателю. Я убиваю человека, и не чувствую не малейшей жалости. Вижу, как глаза его вылезают из орбит, как губы извиваются и синеют. Но жуткая картина не вызывает во мне ужаса.
Я вижу смерть и бесстрашно вглядываюсь в нее. Душа, умирающего тоже видит её. В панике душа пытается избежать своей страшной участи. По приказу злой воли, руководящей моим сознанием, я отпускаю душу, но тело продолжаю держать. В этот момент время, пространство и реальность начинают вибрировать. Я чувствую, что сейчас могу управлять перемещением. Душа поспешно уходит, оставляя зияющую дыру в пространстве, времени и реальности. Я ныряю следом. Смерть не гонится за нами, мне кажется — она улыбается нам вслед.
Мрак и серебряная нить…
19.09.2003.
— Нет, Кош, обалдуй ты траханный, — раздражённо воскликнул Волк, — встань с другой стороны!
Волк указал место, где я должен был стоять во время охоты. Честно говоря, меня всё это конкретно достало. Полтретьего ночи, а мы тут фигнёй страдаем. Кому они нужны, эти репетиции?
— Мы что, в детсаде на утреннике собираемся выступать? Волк, да хрен бы с этим, как прокатит, так и ладно.
— Завали хлебало, Бесер. Делай, что я говорю.
«Темница. Другого названия для рассудка Коша не подберёшь. Отличная перспектива»
Позицию, которую определил мне Волк, я считал просто превосходной. Во-первых, отсюда можно стрелять по прохожим и по сидящим в кафе. Это существенно увеличит мой счет, если, конечно, сам не оплошаю. Во-вторых, у меня самый лучший путь отхода, потому что я ближе остальных к палисаднику, который находился за кафе.
— А в-третьих, ты урод несчастный…
Что? Кто это говорит? Уже глюки пошли! Не надо было курить столько травы. Я посмотрел на Волка, который оглядывал своим по-звериному неподвижным взглядом и, видимо, о чём-то размышлял. По его лицу было видно, что эта пурга с тренировкой ему давным-давно опротивела, и он смертельно хочет домой — выпить пивка, растянуться в кровати, может, одарить предутренним «пистоном» свою верную Алёну.
— Ладно, засранцы, по домам, — наконец, смилостивился Волк, — завтра последние сборы в нашем сарае. А потом настанет Великий Кровотрах.
Перекурив, мы отправились на стоянку, расселись по своим тачкам и свалили с места будущей охоты. Лично я считал затею с генеральной репетицией посреди ночи, дебильной. Но Волку было виднее, он собаку съел на охотах, и всегда всё рассчитывал правильно. Кэф быстро развез друзей на своей «ауди», и мы двинули ночевать ко мне. Своей жене он отзвонился заранее, сказав, что остался отмечать допоздна день рождения с друзьями.
Уже подъезжая к дому, я ощутил в голове острую боль, которая усиливалась с каждым движением. Из машины пришлось выбираться едва ли не ползком — я чуть в обморок не грохнулся от этой боли. Кэф заметил, что меня шатает на ходу и что-то спросил. Но я не расслышал — от боли слух и зрение притупились. Что за чертовщина, думал я, растирая виски горячими, как огонь, ладонями. Кэф догадался, что я не в порядке. Заглушив мотор, он распахнул дверцу возле меня, помог выбраться из машины. Вверх по лестнице я поднимался, опираясь на его плечо. Ноги были мягкие, как у плюшевой игрушки.
— Хреново, братан! — озабоченно проговорил Кэф. — Тебе пора завязывать с травкой. Это она тебе мозги посадила.
Я промолчал, сдерживая подкатывающую к горлу тошноту. Оказавшись в квартире, Кэф перетащил меня в гостиную и уложил на диван. Он ещё что-то говорил, стоя над диваном, но я слышал только расплывчатый звон в голове. Кажется, когда я был совсем мелким, мать возила меня к бабушке в деревню. Так звенели колокола в церквушке над рекой…
Когда открыл глаза, Кэф куда-то скрылся, скорее всего — принимать душ. Мне было абсолютно не до него. Хотя приятель прав. Из-за долбанной травы я могу пропустить нашу главную охоту! Потом тошнота и боль немного улеглись, и я стал успокаивать себя. Я плохо жрал эти дни, зато много курил. Надо налечь на спорт и еду, хорошую белковую жрачку — мясо, рыбу, творог…
«Ты сдохнешь, и твоя душа будет моей!»
Эти слова прозвучали так отчётливо, словно их сказали мне на ухо. Властным, спокойным, слегка насмешливым голосом. Я открыл глаза. В комнате — никого. Темно и тихо. Только светится индикатор на вилке телевизора, да вдали плещется вода в ванной…
Что ж со мной такое? Может, вместо травки мне подсунули ядовитую белену? Кто-то из пацанов рассказывал, что она вызывает глюки…
«Наконец-то мы одни, проклятый ублюдок! — произнёс тот же голос. — Знаешь, что я теперь сделаю? Я собираюсь трахнуть твои мозги! Ты ведь всё равно не можешь двигаться. Ты даже думать не можешь, все твои жалкие мысли принадлежат мне. Хочешь знать, кто я? Если б я и знал, то всё равно не сказал бы тебе, такому ничтожеству. Сейчас ты окажешься в моём мире, вот тогда мы и поговорим… сейчас…»
Снова этот гараж и его холодные стены, только снаружи не улица, а грязные и жестокие мысли Коша. Мы стояли друг напротив друга, непонятно откуда исходящий свет заливал наши глаза, и непрекращающийся звон неприятно давил на слух.
— Где мы? — на лице Коша я видел смятение, а в душе панику.
— Я же сказал, это мой мир в твоей бритой башке.
— Что? Я не понимаю… как…
— Каком кверху! Я сам всего не понимаю. И ты не думай, что все это глюк, я уже и сам не рад, что все это затеял, но у меня не было другого выхода.