Рисса
Шрифт:
Но вот тропа, по которой он шел, плавно повернула, и лось заметил, что слабый ветерок, все время дувший сбоку, теперь стал попутным. Большой Уг остановился. Осторожный и опытный бык никогда не ходил по ветру, это было опасно.
Он стоял на опушке, снег ярко сиял, слепил глаза, но все вокруг просматривалось отчетливо. Перед ним лежала широкая лощина, и непонятно было, почему вдруг вчерашние лоси свернули сюда и пошли по опасному пути, — ведь все засады хищники устраивают с подветренной стороны, чтобы ветер дул от жертвы к нападающему.
Большой Уг с опаской двинулся дальше по свернувшей в лощину тропе. Подняв морду, он внимательно нюхал воздух, надеясь, несмотря на легкий попутный ветерок, все же уловить хоть слабые запахи того, что впереди. Он чутко слушал тишину, насторожив широкие большие уши и медленно и бесшумно переступая сильными своими ногами. Какая-то неведомая сила тянула его туда, куда идти было нельзя.
Замер он, когда уловил грозный волчий дух. Если бы не попутный ветер, он никогда не подошел бы так близко к этому месту — месту страшному, но теперь уже не опасному для него…
В полутора десятках шагов от лося снег был утоптан, сугробы разворочены. Здесь была борьба. Ожесточенная. Не на жизнь, а на смерть… На этом месте лоси отбивались от волков. И снег, и утоптанная площадка пропитались не только удушливым волчьим духом, но и пугающим запахом крови…
Лосям удалось отбиться от врагов. Они ушли, но не все… Один из молодых бычков остался здесь. Он оказался менее проворным, менее сильным и сообразительным, чем его сородичи. И он остался как выкуп за жизнь семьи, как дань дикому беспощадному лесу. Теперь только обломки обглоданных костей, обрывки шкуры оставались от молодого лося. И кровь на снегу алела ярко и тревожно, напоминая лесу о недавнем волчьем злодействе…
Большой Уг попятился, длинная жесткая шерсть на его высоком загривке вздыбилась, он рванулся назад, в сторону от этой роковой тропы, побежал, по грудь утопая в сугробах… Но тотчас остановился, мгновение постоял, затем осторожно двинулся строго навстречу слабому полуденному лесному ветру, чтобы наверняка знать, что ждет его впереди, чтобы вовремя учуять врагов. Останавливаясь, отдыхая и прислушиваясь и снова разваливая сильными ногами пушистую снежную толщу, бык шел до самой темноты. Опасности не было. Скорее всего, волки, сытые, отяжелевшие и довольные, отдыхали… Можно было устраиваться на ночлег и Угу.
Только на третий день хода, к полудню, снега стало заметно меньше, обозначились звериные тропы, а еще через некоторое время Уг вышел на опушку, где ноги утопали в снегу лишь до колена…
Здесь можно было жить.
13. Петля
Через несколько дней Большой Уг уже освоился на новом кочевье. Отыскал удобные места кормления, водопоя. Но все равно подолгу с любопытством бродил неторопливым, спокойным шагом, словно в раздумье глядя на деревья, кусты, на узкую петлявшую лосиную тропу.
В последнее время Уг заметно изменился. Может быть, из-за трудностей, бед, волнений… Может, просто от возраста. Он еще более заматерел, шерсть его потемнела, стала почти черной, особенно на спине и боках. А на загривке самые кончики длинных волос побелели, яркая седина тронула быка — словно иней, светящийся и прозрачный иней севера, пометил самого величественного, сильного, мудрого среди большого и вольного лосиного племени. Седина пробилась и на подбородке, и на серьге-бороде едва заметными снежинками-серебринками, и могло показаться, что снег, к которому столько раз прижимался Большой Уг, остался на его шерсти навсегда.
В это тихое пасмурное утро бык кормился спокойно и с удовольствием. Его окружали привычные мирные лесные запахи, ничто не предвещало беды.
Уг пожевал молодые побеги ивы и осины, постоял, словно в раздумье, и вдруг увидел неподалеку большую поваленную осину. Он подошел ближе. В это время, в середине зимы, покрытые коркой оледенелого снега стволы деревьев не пахнут так сильно. А от поваленной осины расходился сладкий пьянящий дух свежей коры. Это было приятно. Лось наклонился и стал не спеша, ловко поддевая кору зубами, сжевывать ее. Ощутил на влажной коре привкус соли, придававший еде особый вкус. По мере обгладывания коры он двигался вдоль ствола, медленно переступая ногами.
Лось увлекся едой, и для него оказалось неожиданным внезапное прикосновение… Сбоку что-то упругое коснулось его шеи, но это не было веткой дерева или куста. Он это сразу понял. По едва заметному шороху касания, по его твердости и холодности. Испуг — внезапный, сильный, пронзительный — словно невидимыми иглами вонзился в его мозг и сердце. Бык стремительно рванулся вперед… И тогда это нечто упругое мгновенно обняло его, охватив уже всю шею. Петля из толстого стального троса захлестнула горло Большого Уга, и он почувствовал жгучую непроходящую боль.
Бык напрягся что было сил, стараясь избавиться от петли. Сначала ему казалось, что эта хваткая петля достаточно тонка и он сможет ее разорвать. Мышцы его вздулись буграми, копыта уперлись в землю, продавив снег, и он немного сдвинулся с места. Послужившая приманкой срубленная сосна, к которой был прикреплен трос, тяжело поползла за Угом. Длинный и толстый ствол, глубоко бороздя сугробы, словно гигантский дьявольский плуг, волочился за быком. Трос врезался в кожу, окровавился, все сильнее сдавливая шею зверя, но он двигался, пытаясь разорвать страшную петлю.
Пройдя еще немного, обессиленный лось упал. Он уткнулся раскрытым ртом в снег, сглотнул холодную легкую мокрую массу и, тяжело дыша, отдыхал…
Было светло. За серыми низкими тучами угадывалось солнце. Голоса птиц заполняли лес. Снег мягко сиял, над чистыми лесными сугробами раскачивались на ветру молодые деревца — осины, березы, готовые вот-вот стряхнуть снежные тяжелые шапки, не дожидаясь весны. Но не решались, словно боялись нарушить законы времени года, законы природы.
Лес жил своей дневной шумной и радостной жизнью.