Рисса
Шрифт:
Но от этой знакомой жизни своего родного леса Большой Уг был отделен жесткой прочной петлей.
Когда он лежал, отдыхая от неравного поединка со стальным тросом, петля не душила его, хотя там, где она врезалась в тело, острая боль не проходила. Но лось был еще силен и здоров, он не хотел сдаваться, он еще надеялся разорвать эту злую петлю.
Немного отдохнув, набравшись сил, бык встал, натянул трос и вновь попробовал разорвать стальную удавку. Осина снова поползла за ним, бороздя снеговой покров, и боль в израненной шее стала невыносимой. Через несколько шагов зверь снова упал…
Прошли сутки. Большой Уг лежал на снегу и тяжело дышал. Он уже ослабел и не боролся с петлей, не мог больше переносить нестерпимой боли от врезавшегося в тело троса.
Снег около него был забрызган кровью, у самого тела сугроб подтаивал, но стоило лосю чуть передвинуться, как края сугроба снова подмерзали, покрываясь блестящей коркой розоватого, пропитанного звериной кровью льда.
В полдень Большой Уг услышал знакомый скрип лыж. К месту, где он лежал, приближались люди. Он не ждал теперь ничего хорошего от людей. Лось чувствовал, понимал, что петля была поставлена человеком, хотя стальной трос источал сильный запах осиновой коры (он был натерт корой — иначе лось не подошел бы к этому дереву, учуяв запах людей).
Большой Уг насторожился, напрягся, но продолжал лежать. У него еще были силы, чтобы встать, чтобы ударить врага передними мощными копытами, сокрушить, не подпустить…
Когда люди подошли ближе и Уг увидел их, когда запах людей, плотный, близкий, вошел в его ноздри, неожиданно теплая, радостная волна надежды проникла в измученное сердце зверя. Он узнал человека, идущего впереди. Это был добрый человек, его друг, бородатый зоолог.
— Так и есть! Так я и думал, что этот тип где-то здесь петли ставит. И откуда у человека столько свирепости, жестокости?.. Теперь, пожалуй, не отвертится. Хорошо, что пошли по следу быка. Да и успели мы вовремя.
— Пожалуй, лось жив, да, в общем, и цел.
— А вот и еще сюрприз: бык-то этот — мой старый знакомый, даже приятель, можно сказать. Я и рога его помню, и шрамик на морде есть небольшой… Ты постой здесь, не подходи, я сам все сделаю, а то как бы не испугался он…
— Ты сам-то поосторожней с ним.
— Знаю.
Люди говорили на своем человеческом языке, а Большой Уг смотрел на бородача, который подходил к нему, и уже чувствовал, знал: спасение к нему пришло!
Когда человек перекусил ненавистный трос кусачками, продезинфицировал и смазал раны мазью из трав и барсучьего жира, лось еще полежал немного, затем встал, прошел несколько шагов, ощущая свободу, освобождение от смертельного плена, наклонился, глотнул чистого снега, потом вернулся и взял оставленный на пне кусок хлеба, уже не впервые подаренный ему добрым человеком.
В стороне, неподалеку, за кустами, стояли двое людей и провожали взглядами спасенного ими лесного гиганта, с достоинством поднимавшегося по лесистому склону холма. Негромкий, но четкий хруст снега под его копытами еще долго был слышен в чуткой безветренной лесной тишине.
Когда лось ушел, люди вернулись к сваленной осине. Осмотрели и дерево, и трос, и петлю.
— Да, это он. Встречал я когда-то поставленные им ловушки. Не человек, а бандит какой-то. Причем не всегда и за убитым зверем приходит. Губит животных просто так, из злобы или для развлечения…
— А лось твой молодец! Крепкий и умный. Сразу встал и ушел. После такой-то петли! Но — силища какая! Посмотри: стальной плетеный трос местами даже стал тоньше, вытянулся. Вот это да… И умный зверь. Хлеб взял. И тебя как своего принял.
— А я и есть свой…
Большой Уг шел быстро и уверенно, словно освобождение одарило его новыми силами. Он снова утверждался в своих правах среди вольного лесного простора. Ему хотелось отлежаться, но он торопился подальше уйти от цепкой и жгучей петли, от окровавленного снега…
Вдруг он почувствовал знакомое, едва слышное потрескивание в основании своих ветвистых рогов.
Еще несколько дней назад круглая розетка — основание левого рога опоясалась четкой трещиной. Затем надтреснул и правый рог.
Легкое потрескивание подсказало лосю, что сейчас настало время сбрасывать рога.
Взойдя на бугор, он остановился, словно прислушиваясь, встал на слабом ветерке, оглядел сверху хвойный перелесок, оставшийся внизу и, будто приняв решение, низко наклонился и сильно встряхнул головой. Левый рог, отвалившись, мягко погрузился в снег. Уг пошел дальше. Голову неприятно тянуло вправо, он снова встряхнул ею, пытаясь сбросить оставшуюся часть рогов, но она все еще держалась. Тогда бык подошел к сосне, осторожно ковырнул рогом толстый ствол дерева. И сразу почувствовал облегчение… Он словно сбросил не только рога, но и всю тяжесть испытаний, всю боль и горечь, накопившиеся в его чуткой молчаливой звериной душе.
Большой Уг шагал по утоптанной лосиной тропе. Крупный, коренастый, почти черный… Длинная шерсть на загривке поблескивала, а горб на спине, невысокий и крутой, словно подчеркивал крепкую основу большого тела, мощь быка, такого независимого и уверенного в себе.
Поземка скользила по сугробам, присыпая снежными крупинками сброшенные лосиные рога, и кому-то постороннему могло показаться, что в бездонных лесных сугробах утонул лось, его замело, и только рога еще видны из-под снега.
< image l:href="#"/>Бес
Повесть о барсуке
1. Подземное жилище
Он затаился в глубине своего подземного городка, в центральной гнездовой пещере. Рядом, замерев, лежала барсучиха, и здесь же, около родителей, четверо барсучат. До ближайшего выхода отсюда было примерно пятьдесят барсучьих шагов по узкому и длинному изогнутому туннелю. Над головой зверей вздрагивала от людских ног трехметровая толща сухой песчаной почвы, переплетенной сосновыми корнями. Своим обостренным долгой подземной жизнью слухом Бес четко различал эти шаги, они пугали его, сердце колотилось торопливо и гулко, шерсть стояла дыбом, хотя старый барсук трусливым не был.
Он услышал людей сразу, как только они подошли. Их было двое. Они топтались взад-вперед над жилищем старого Беса, громко разговаривали, вселяя леденящий, удушливый страх в звериные сердца семейства молчаливых барсуков. Не только Бес и барсучиха, даже маленькие барсучата остро чувствовали опасность. Приход людей не сулил ничего хорошего. Старый барсук напряженно вслушивался, глубоко втягивал воздух и старался и боялся учуять этот самый страшный запах человека. Бесу уже довелось прежде испытать на себе коварство людей, и теперь, вслушиваясь в тяжелые шаги над головой, он ожидал самого худшего.