Робинзонка
Шрифт:
— Ну, до свадьбы все заживет.
— А я не выйду замуж, не выйду! — визжала от боли Блажена.
— Ну и не выходи! А мороженое поесть можно тебя пригласить?
Разумеется, Блажена разрешила. Теперь она уже знала, что отец смеется, но не над ней.
И вскоре она совсем позабыла о противных полах.
Ведь перед домом стояла машина!
Отец взялся за ручку двери. Блажена уже чувствовала на языке ледяную сладость мороженого с таким волшебным и заманчивым ароматом, что человеку с собой ни за что не совладать.
Когда перед Блаженой стояла вазочка с мороженым, она забывала обо всех своих горестях и набрасывалась на опьяняющее ледяное лакомство тем охотнее, чем реже ей выпадало такое счастье. Вот и теперь она не могла дождаться, пока отец закроет дверь. Ей казалось, что он делает это очень медленно.
А тут еще новая задержка! Уже спускаясь по лестнице, они увидели женщину, не молодую, но и не старую; она как-то испуганно взглянула на Блажену.
Впрочем, встреться Блажене девчонка или парень ее возраста, ей было бы сразу известно, кто это такой, и она знала бы, в какую школу ходит, учится ли эта девчонка играть на рояле, петь или танцевать. Знала бы ее прическу, ее товарищей, ее дурные и хорошие привычки и, разумеется, все толки о ней.
Но эта женщина — почему Блажене показалось, что она хотела ее погладить? — не была ее сверстницей.
Да и что у Блажены могло быть общего с этой взрослой женщиной, наверно, чьей-то прислугой? У них в семье никогда не было служанки, и для Блажены это были существа, которые всегда за мытьем окон распевают глупые песенки о любви, болтают о кавалерах, в обычные дни ходят в шлепанцах и дома и на улице, зато в воскресенье смешно наряжаются, представая во всем блеске и стараясь прическами и шляпками походить на своих хозяек.
Эта женщина, на которой лишь на миг остановился взгляд Блажены, не занимала ее, но отец вдруг вежливо уступил ей дорогу, остановился, снял шапку и сказал:
— Добрый день, Тонечка!
Тонечка, как показалось Блажене, виновато опустила голову, прошептала: «Добрый день!» — и проскользнула между отцом и дочкой.
Так это она! Незнакомая Тонечка, которая за стеной прислушивается, когда Блажена плачет. Смотрите-ка, эта Тонечка наверняка вспомнила, как стучалась к Робинзону. Напрасно, мадам, напрасно! У Робинзона не было женщин на его необитаемом острове и, бог даст, не будет!
С победоносным видом Блажена вошла с отцом в кондитерскую. Кончив поглощать ванильное мороженое с лимонадом и облизывая с довольным видом ложечку, Блажена подумала вдруг, что они едут к мальчугану с пустыми руками.
— А что бы ты хотела привезти такому несмышленышу? — улыбнулся отец, но по его улыбке было видно, что он тронут.
— Может, немного мороженого… Хотя нет, — сразу отвергла Блажена. — А если петушка? Сахарного петушка!
— Я думаю, врач прогнал бы тебя с петушком, — сказал отец.
— Не хочешь — не надо, только что о нас подумает мальчуган?
— У него там есть все, что надо, а думать он еще не думает, — решительно заявил отец.
Блажена больше не возражала. Да и кто бы стал возражать, сидя в кондитерской за мороженым! Кто бы мог интересоваться чем-то другим, а не видами вокруг, проносясь в машине и смотря на воскресную толпу, пестрым потоком вливающуюся в иренский лес, или любуясь огромными соснами, похожими на стройные костелы, а то и первыми зелеными плодами яблонь, при одном виде которых сразу становится кисло во рту!
— «А вот уже перед ними чудесный замок, в замке стол, ни в сказке сказать, ни пером описать, на столе блюдо, а на блюде…» — так шептала Блажена отцу, сидя в вестибюле.
На столе перед ними и вправду стояло нечто вроде блюда, но это было самой обыкновенной пепельницей. В нее курильщики, приходя, сразу бросали свои сигареты и сигары — в этом доме курить строго воспрещалось.
Блажена полна нетерпения. Ну и долго приходится ей ждать братишку! В этом Доме ребенка нельзя, как у соседок по дому, постучать, войти и сказать: «Добрый день! Где тут наш принц?», и когда тебе покажут на коляску, поднять покрывало и расплыться в улыбке: «Ну и толстячок!»
Наш мальчуган тоже будет толстячком.
Блажена представляла брата таким же, какими были те ребятишки, с которыми гуляли в парке принаряженные мамы. Все они были так завернуты в красивые одеяльца и так скрыты пушистой фланелью и блестящим атласом, что виднелись лишь розовые пятнышки их щечек. А иногда она представляла братишку похожим на свои лишь недавно заброшенные куклы; особенно напоминал ей младенца смуглый гуттаперчевый голыш с чудесными ножками, упругой спинкой и грудкой и выразительной головой.
И вот она сейчас увидит братишку. Ух, ее так и разбирает любопытство и нетерпение!
Но приходится осторожно идти на цыпочках за строгой сестрой в белом. Блажена идет по коридору, окруженная тепличной атмосферой дома.
Сестра ведет ее по свеженатертому полу, сверкающему, как мрамор, ведет вдоль окон, откуда льется смешанный цветочный аромат. Но вот и комната новорожденных.
Входить сюда воспрещается. Блажена топчется около полуоткрытых дверей и робко заглядывает внутрь. Она становится на цыпочки — а вдруг что-нибудь упустит! — и видит узкую комнату со странными нарами. Впрочем, нары обтянуты белоснежным полотном. А на этих нарах лежат рядками какие-то свертки, похожие на только что испеченные рогалики. Где руки, где ноги и где голова, узнать невозможно.
Но Блажене не удается долго разглядывать. Сестра в белом заворачивает один рогалик в конверт, вынув его, словно горошину из стручка, поправляет одеяльце и выплывает из комнаты.
— Пожалуйста, вот ваш мальчуган! — представляет она семье нового члена.
Отец немного растерялся. Он с радостью взял бы сына на руки, но боится даже до него дотронуться. От своего смятения он спасается деловой фразой:
— Он здоров, сестра?
— Здоров, как бычок! Жизнерадостный мальчишка.
У Блажены вытянулось лицо: сестра и вправду так думает? Вот это и есть ее братишка? Но ведь у него вместо носа две круглые дырочки, вместо рта — два червячка. Даже на ее голыша не похож.