Чтение онлайн

На каждый аргумент Марго кивала, прислушиваясь к некой струне внутри себя. Последние слова повторила:

— Не представляет большой ценности… Наверное, вы правы, господин Раевский. Вот только вы упустили из виду, что это земля моего отца! Он завещал ее моему брату, Родиону. И вдали от дома, когда мы противостояли жизненным невзгодам, сердце грело знание, что где-то ждет родовое гнездо. Когда несчастный Родион умирал на моих руках — я все еще знала, что мне есть, куда вернуться! Когда я стояла в фамильном склепе — я знала, что осталась последней живой наследницей земли Зоревых! И теперь, потеряв все… все! Вы, господин Раевский, предлагаете мне продать единственное, что у меня осталось? Продать память?!

Марго до боли стиснула одеяло. В горле клокотало злое пламя, глаза заволокло слезами, но она держалась, глядя на промышленника, и не видя его. Марго видела кресты, перечеркивающие зимнее небо, и когда-то выжженную, а теперь сухую и пустую землю. И она цеплялась за нее памятью, как корнями, словно это могло помочь. Словно память могла оживить мертвецов.

Раевский порывался что-то сказать, но Марго протестующе вскинула ладонь.

— Уходите! Немедленно! Ольга!

Прислуга по-слоновьи протопала к дверям. Раевский поднялся, ничем не выдав своей досады, но вежливо поклонился и снова порывался поцеловать руку, которую Марго грубо спрятала под одеяло.

Слезы душили.

Душило осознание собственного одиночества. Собственной слабости.

Как ни держись за прошлое — его не вернуть, памятные даты улетали в небытие, как пушинки одуванчиков. И что ждет дальше?

Марго оттерла слезы, задела рукой отложенную газету, и листы зашелестели, будто нарочно опять показав печатный лик Спасителя и людей, внимающих ему с надеждой.

Ламмервайн. Панацея от всех болезней.

Она не излечила умирающего Родиона, так, может, врал Натаниэль Уэнрайт? И не было никакого волшебного лекарства, не было холь-частиц, и дневник отца — не более, чем выдумка ложи Рубедо? А если так — будут снова вспышки эпидемии, и будут новые смерти. А ведь когда-то она, Марго, хотела помогать людям. Хотел и Родион… Так неужели его смерть была напрасной?

Она скомкала газетный снимок и крикнула:

— Ольга!

Запыхавшаяся служанка появилась в дверях.

— Чего изволите?

— Ушел ли господин Раевский?

— Едва успела дверь за ним закрыть…

— Скорее верни! — Марго подалась вперед, ее щеки пылали от нетерпения. — Скажи, что я обдумала его предложение! Скажи, что соглашаюсь, но если он примет и мое условие… Да не стой столбом! Беги!

Ошалевшая Ольга бросилась по лестнице вниз.

Смахнув последние слезы, Марго снова укрылась одеялом и принялась ждать.

Ротбург.

Прощались нехорошо.

Подле рыдающей императрицы стояла горничная с нюхательной солью, которую время от времени подавала ее величеству, и та, закатывая глаза и бледнея, стонала:

— Гонишь! Гонишь собственную мать!

Генрих с каменным лицом ждал у дверей. Под скорлупой безразличия бурлили нетерпение и жалость.

— Когда-то вы сами были не прочь сбежать из дома, — говорил он, едва разжимая зубы. — Теперь я делаю это для вашей же пользы, в Авьене небезопасно.

Императрица хваталась за сердце и падала в театральный обморок. Горничные кружили, обмахивали ее величество веерами. Слуги паковали чемоданы. Лакеи под надзором лейб-медика вывезли на кресле-каталке отца. Осунувшийся и желтый, кайзер глядел перед собой остановившимся взглядом, и Генрих не выдержал, подошел и поцеловал в щеку. Слова не шли на ум, да говорить и не хотелось. Что значат слова? Все уже сказано друг другу, теперь только доказывать делом.

Императрицу под руки усадили в карету. Она не удостоила Генриха ни словом, ни взглядом, и на сердце, как прежде, легла тоскливая тяжесть: когда-то он страдал без матери, находя утешение в женщинах и морфии, теперь же сам гонит из столицы. Когда снова свидятся?

Плакала и равийская принцесса.

— Не нужно, дорогая, — мягко сказал Генрих, подходя ближе. — Слышите? Вам нельзя волноваться теперь.

— Я знать, — кивнула Ревекка, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. Сейчас Генрих не мог бы назвать жену некрасивой — беременность была ей к лицу, добавив коже упругости, а глазам сияния. — Благословить нас?

— Благословляю, — ответил Генрих и, опустившись на одно колено, поцеловал супруге живот.

Отъезд императорской семьи провожали монахи, обряженные в шерстяные мантии и несшие с собой факелы и иконы — к концу зимы люди стали фанатичны. Ежечасно над Авьеном гудел колокол Пуммерин, велением его преосвященства отпугивая бушующую эпидемию. Паломники ночевали на площади и жгли костры под присмотром полицейских патрулей. Воздух дрожал от колокольного звона и молитв, пах болезнью и гарью. И над толпой витал почти осязаемый зловещий vivum fluidum — смерть собирала жатву.

С отъездом их величеств во дворце стало пусто.

Впрочем, тосковать не было времени, день у Генриха расписан по часам: утреннее заседание кабинета министров сменялось выездом в новые инфекционные госпитали, затем следовало посещение фармацевтических фабрик, оружейных и консервных заводов, после — инспекция войск, прием посетителей и совещание с начальником тайной полиции и снова вечернее заседание, прошения, письма, указы, и так по кругу.

Раз в три дня, ближе к закату, в сопровождении гвардейцев Генрих наведывался в Вайсескройц. Там, в бывших винных погребах зловеще помаргивала печь-атонар, и Натаниэль в своем неизменном халате и марлевой маске смешивал компоненты для эликсира: высушивал, прокаливал, сжигал. Генрих брал на пробу один флакон и отдавал в госпиталь Девы Марии, где при смерти лежали чахоточные больные, а в воздухе держался смрад лекарств и человеческого пота. Кому-то становилось лучше, тогда Генрих с радостью передавал полученные отчеты Натаниэлю, но улучшение не было долговременным — недуг возвращался и терзал несчастного с новой силой.

— Что-то ускользает от меня, — говорил Натаниэль, терзаясь кашлем и собственной профессиональной несостоятельностью. — Что-то, не описанное в рецепте. Боюсь, я умру, так и не узнав…

— Тогда победит Дьюла, — мрачно отвечал Генрих. — И все будет повторяться из века в век: болезни, и смерти, и проклятье Эттингенской крови. Я не хочу, чтобы мой наследник или далекий правнук взошел на костер…

И замолкал, угрюмо разглядывая собственные обожженные ладони. Он помнил, о чем ему говорила Маргарита перед отъездом: она пробовала излечить брата, но не смогла, зато дала эликсир беременной Ревекке. Опасно ли это? Как проявится в будущем? Генрих приказал лейб-медику еженедельно присылать отчеты из Равии.

Минеральные воды благоприятно сказались на здоровье кайзера, и, хотя действовать рукой по-прежнему не мог, зато начал разговаривать. Первое слово было: «Генрих…», что обрадовало, но и немного напугало кронпринца.

Матушка писала скупо и в основном о погоде.

Эржбет присылала рисунки лошадей.

Ревекка без устали придумывала имена будущемунаследнику.

И каждый раз, принимая корреспонденцию от Андраша, Генрих крутил в руках стилет с бражником на рукоятке и ждал одного-единственного письма — из Славии. Но письма не было, и хрупкая надежда сменялась глухой досадой.