Чтение онлайн

В груди стало зябко. Не поворачиваясь, Генрих как можно небрежнее бросил через плечо:

— Баронесса Маргарита фон Штейгер. Но она давно покинула Авьен. К чему это вам сейчас?

— Просто к сведению, — беспечно ответил герр Шульц. — Кажется, она какое-то время работала с доктором Уэнрайтом. Могла бы она вернуться к этой работе?

— Нет, — твердо ответил Генрих. — Нет, не вернулась бы.

И понадеялся, что не вернется. Пусть в безопасности, вдалеке от огня и перестрелок, пусть забудет Авьен как дурной сон, пусть переживет смерть брата и начнет жизнь с чистого листа. И тогда, возможно, в ее сердце останется укромный уголок для него, Генриха…

Вздохнув, он медленно повернулся к дверям.

Герр Шульц ушел. Генрих остался наедине с портретом императора. Как жаль, если Генрих умрет, так и не попрощавшись с отцом лично. Не обнимет матушку. Не покачает на руках малыша…

Вспомнил о письме в столе.

Взрезал край конверта ножом, развернул послание, быстро пробежал глазами:

«Мой Генрих! — писала Ревекка. — Исполнить что велели вы. Обрадовать новость! Лейб медик сказать что будет сын! О! Я верить ему! Пусть наш мальчик будет так красивый и так смелый как вы! Прощаться, мой Генрих! Жду встречи. Ваша супруга, Ревекка».

Генрих прижал письмо к груди. Пульс колотился в ушах, было волнительно и радостно, и страшно за судьбу будущего ребенка — нет, проклятие Генриха не передастся ему, пока в его кровь не попал концентрат холь-частиц. Страшно за Авьен: что может быть хуже, чем принц без королевства? Если победят революционеры, если улицы обагрятся кровью, если каждый Эттинген будет казнен или изгнан из страны — какая тогда судьба ждет принца?

Бережно сложив письмо, Генрих спрятал его во внутренний карман, ближе к сердцу.

Пора? Пора!

Немного поколебавшись, он вынул колбу с эликсиром. Жидкий огонь, дарующий бессмертие! Как долго Генрих мечтал о нем! Как мучительно выздоравливал, чтобы холь-частицы снова зажглись в его крови. И он, уже отравленный пламенем, уже познавший его мощь — что будет с ним, если вкусить снова божественный эликсир? Сработает ли это по принципу встречного пала, как сработало в Авьенском лесу, и избавит Генриха от проклятия? Или, напротив, удвоит его муку? И разве все равно это не случится с ним — потом или теперь?

Раздумывать нельзя. Медлить нельзя: с Райнергассе надвигается буря. Генрих чует отяжелевший воздух! Слышит далекие раскаты — то гремят барабаны и воют трубы! Генрих видит молнии, сверкающие в отдалении.

Буря идет.

И нет иной силы, чтобы противостоять ей.

Набирая в шприц эликсир, Генрих не сводил взгляда с портрета отца. Карл Фридрих ласково улыбался, приподнимая усы.

Что было предначертано — будет исполнено.

Да возгорится пламя!

Авьенские улицы.

Били барабаны и хрипели трубы. Барабаны призывали к бою, трубы — к смерти.

Марго бежала, сбивая каблуки, и очень боялась не успеть. Конечно, Спасителю и без нее доложат о восстании. Но скажут ли, что в руках бунтовщиков находится доктор Уэнрайт? Поймут ли, что требовал щуплый предводитель у ютландца?

Эликсир. Только лишь его…

Выскочив на угол Айнерштрассе, Марго подвернула юбки и залихватски свистнула, подзывая фиакр. Извозчик остановил упряжку, ошалело глядя, как приличного вида фрау запрыгивает в экипаж и хриплым от волнения голосом велит:

— К Ротбургу! Да поживее! Плачу серебром!

Монета блеснула профилем Спасителя и скрылась в необъятных карманах извозчика.

Экипаж заносило на поворотах.

Впереди — Марго видела это из-за приоткрытой занавески, — реяли флаги бунтовщиков. Барабанная дробь раздавалась громовыми раскатами и становилась все громче.

— Дальше не поеду, фрау! — перебивая гул, крикнул извозчик. — Хоть сколько посулите!

Экипаж прибило к обочине. Марго спрыгнула на брусчатку и метнулась в проулок, где шум стал приглушенным, а тени гуще — по этим улочкам они с Генрихам пробирались во дворец, и у потайной двери ждал всегда услужливый Томаш. Короткое счастье промелькнуло и истаяло снегом по весне, и нет в живых ни Томаша, ни Родиона… так чего же бояться теперь самой Марго?

Перепуганные авьенцы закрывались ставнями, отгораживались от войны и смерти железными засовами и заколоченными досками. Кто посмелее — выходил на улицу и, переглядываясь, шепотом спрашивали друг у друга:

— Опять?

— Вот уж время неспокойное…

— Эти-то чего хотят?

— Кто знает. Спаситель разберется.

— А если нет?

— На что тогда Спаситель?

— А мы кто? Овцы бессловесные?

С последним высказыванием горожанин в прогулочном костюме и котелке сплюнул на землю, крякнул и в два захода отодрал криво приколоченную доску. Вскинул в руке, будто примеряясь.

— Куда вы? — плаксиво послушалось с балкона.

— Городу помочь. Хоть кто-то должен.

Марго остановилась, запыхавшаяся, оттерла взмокший лоб. Из переулков потянулись горожане — кто с досками, кто с револьверами. Возможно. Были они из тех, кто шел в крестном ходе епископа. Возможно, они вовсе не участвовали в том бунте — важно ли это теперь?

В домах распахивались окна. Мужчины, осторожно выглядывая, спрашивали:

— Что происходит?

— Идем Авьен защищать! — вразнобой, но всегда одно и то же отвечали из толпы.

Хлопали двери. Люди выходили на улицу. Прислушивались к барабанному бою и реву труб, и лица их становились решительны и серьезны.

— Кто кроме нас самих защитит? — рассуждал краснолицый здоровяк, шагая чуть впереди Марго и обращаясь к своему невысокому кучерявому спутнику.

— Слышал, что за бойня в госпитале была? Также хочешь?

— А говорили, его высочество по молодости сильно кутил и до фройлян был охоч, — замечал кучерявый.

— Хе, хе! По молодости и я был до фройлян охоч! Дело молодое! Зато чахотку от нас отводит.