Чтение онлайн

Зацепившись туникой за сук, маленький пицен повис в воздухе... Отчаянным усилием подтянулся и схватился за ствол. Все тело болело, но, превозмогая боль, спустился. Встать на ноги не мог. Дополз до ручья. Пил много и жадно. Потом лег ничком и прижался лицом к земле. Жив... А домой нельзя. Там Кассий. Значит, надо потихоньку выбираться и уходить... Куда? Из дому, от матери и сестер... Ребенок заплакал.

— Мама! Отец! Отец!

— Иду, сынок! Иду! — Кустарник, зашуршав, раздвинулся, и старый легионер схватил сына в объятия. — Мертв или жив мой сынок?

— Папа, родной! Вернулся!

— Вернулся! Знаю все. Хотел зарезать твоего обидчика, но, видно, сама Мать Италия шепнула мне: "Пойди сперва в ущелье".

Он безумными поцелуями покрыл все тело сына.

— Ты жив! Так пусть все демоны в Тартаре считаются с Кассием, а я об него мараться не стану! Ты жив! Будешь учиться, отомстишь богачам за себя, за меня, за всех нас, за всю Италию!

Начальник военной школы, благородный Вителий, никак не мог понять, что хочет от него приземистый, хромоногий горец в видавшем виды козьем плаще мехом наружу.

А посетитель между тем уже вынимал из объемистой кожаной сумы тщательно укутанные в обрывки теплого плаща горшочки.

— Моему трибуну! Мед диких пчел и медвежье сало топленое с хорошими травками. Если кто ранен в грудь, помогает. А ты, благородный Вителий, уж не откажи. — Он умоляющим жестом показал на смуглого мальчугана, стоявшего поодаль с подавленным видом.

Подростка огорчило, что его отец так заискивает перед этим надменным стариком. В такую даль ехали, мед и медвежье сало везли. А зачем? Отец уверял, что их уже ждут в школе, а этот старый патриций говорит с ними, точно прокисшее вино сквозь зубы цедит.

— Ничего не пойму. — Вителий сделал тощей, в старческих пятнах рукой движение, словно отгоняя докучливую муху. — Что тебе, добрый человек, надо?

— В школу... вот его... трибун обещал... — забормотал окончательно оробевший горец.

— Люций! — крикнул старик. — Тут к тебе!

В атриум вошел худощавый молодой человек. Он двигался удивительно легко, и впечатление стройности и легкости не нарушали даже запавшая грудь и небольшая сутуловатость. Лицо молодого Вителия было бы красиво спокойной, мужественной красотой, если б не землистые тени, залегшие на ввалившихся щеках, но все искупали добрые лучистые глаза.

Люций стремительно подбежал к горцу и горячо обнял его.

— Отец, это мой спаситель! Я рассказывал тебе о нем!

— Как же, как же, — пристыженно закивал старик. — Почему ты, добрый человек, сразу не сказал?

— Да вот... я его... сынка то есть... — все так же неуверенно начал Випсаний. — В школу, то есть... Трибун обещал...

— Этого горного козленка в школу?! — насмешливо прищурился старый Вителий. — Ты б его сперва вымыл. Он хоть читать, писать умеет? Что молчишь, дикарек?

Агриппа не отвечал. Он искоса разглядывал трибуна и смутно чувствовал, что хоть старик и злой гордец, но Люций добр, храбр и всегда заступится за бедного человека.

— Флавия! — позвал Люций. — Посмотри на моего нового друга. Какой крепыш!

Он ласково потрепал мальчика по плечу.

— Угу! — отозвался польщенный Агриппа. — Я годовалого барашка легко поднимаю.

Он хотел уже рассказать, как отбил овечку у волчицы, но смущенно замолчал.

К нему, едва касаясь золотыми сандалиями мозаики пола, шла молодая женщина. Нет! Не женщина, а сказочная дева, прекрасная, как дочери Рема. Агриппа никогда не видел таких красавиц. Даже Скрибония и Либонила, что жили в господском доме, не были так красивы. То были румяные, веселые хохотушки. Любая пиценка, если ее нарядить, была б не хуже их.

Но матрона Флавия... Агриппа даже зажмурился, как от яркого света. Какой прекрасной показалась ему тоненькая, темноволосая жена Люция! И пахло от нее, как от цветов на горной поляне, и руки у нее были нежные, как крошечный ягненочек, А красавица уже склонилась над ним, обняла и, прижавшись душистой щекой к его лицу, ласково спросила:

— А как у нас с науками? Ты, конечно, читать умеешь?

— Буквочки знаю. — Агриппа покраснел от радости и смущения. — А складывать их в слова не могу.

— Я научу тебя складывать буквы в хорошие, умные слова. — Люций сел на биселлу и усадил мальчика рядом. — А считать умеешь?

— До ста запросто!

— А дальше? До тысячи можешь?

— Смогу, да ведь столько барашков ни у кого нету. У Скрибония и то всего три сотни да с полсотни коз...

— Люций! — нетерпеливо вмешался старый Вителий. — Все равно его в школу нельзя. Хочет учиться, пусть годик у нас на кухне поработает, а там видно будет. Хочешь, Агриппа, жить у нас?

— Нет.

— Ах ты, чумазый, — возмутился Випсаний. — Благодари, благодари добрых господ!

— Нет!

— А я думаю, — Люций положил тонкую руку на жесткие вихры маленького пицена, — сегодня вы наши гости, а завтра, мой друг, отведу твоего сына в школу. Правда, отец, рубку мечом, метание дротика и строй он усвоит не хуже других, а счету и письму я его научу. К весне догонит товарищей. Пойдешь в школу?

Агриппа кивнул. Люций ему нравился все больше и больше. Нравилось, что трибун говорит с ним как с равным, как со взрослым умным человеком.