Чтение онлайн

Ружьё он держал между колен, не выпуская — опытный, видать, боец.

Навыки его в питье оказались ещё более удивительными, чем у жены, поэтому он вызвал новую бурю аплодисментов со стороны англичан. И чувствовал он себя в новой компании, словно пылесос на ковре.

Зина сначала держалась от него на дистанции, но потихоньку, в процессе трапезы, подобралась поближе и приобняла. Он вроде как не обращал на неё внимания — кобенился. Якобы терпел. А потом они поцеловались, как голубки на насесте, и окончательное примирение состоялось под оглушительный залп шампанского — его мы тоже обычно прихватываем. И мы не жмоты, и людям приятно.

Веселье продолжилось. Витюн демонстрировал иностранцам чудеса русской алкогольной выносливости и травил анекдоты, которые заставлял переводить. У Артёма в связи с этим наметились большие проблемы, поскольку англичане не знали ни Штирлица, ни Петьку с Василием Иванычем. Все пояснения насчет того, что один из них — офицер Вермахта, а двое других — красные партизаны времён Гражданской, только усугубляли непонимание.

Цивилизации соприкоснулись на какой-то шутке по поводу мужа, внезапно вернувшегося из командировки — это международное. И Витюн, вдохновлённый успехом, решил его немедленно развить.

— А ну, Зинка, станцуй нам! — предложил он.

— Да где ж тут? — замялась она. — Музыки-то нет.

— Как нет музыки? — удивился супруг и завертел головой в поисках опровержения Зининых слов.

Действительно. Быть такого не могло.

— Уан момент! — понял его без переводчика Честер, доставая ай-фон.

Для связи прибор, конечно, не годился в лесу, но вот для концерта — в самый раз. Послышались знакомые звуки весёлой песенки из «Мадагаскара». Больше отговорок у Зины не оставалось, и она честно принялась отрабатывать выпитое.

Где у них селе учат этому, я не знаю, но исполнительница достигла в ремесле эротического танца несомненных высот. Она энергично двигала бедрами и игриво приподнимала края ночнушки. Пару раз через дыры в ней показалось что-то вполне аппетитное. Англичане пришли в полный восторг, а Честер так даже полез за кошельком, доставая из него смятые фунты. Витюн их бережно упрятал за пазуху.

— Давай! — подбадривал он.

Вскоре Зинаида Юрьевна, при безоговорочной поддержке публики, перешла к более активным действиям, и нашему взору открылись тугие, пылающие жаждой насилия, соски. И объём имущества впечатлял — литров по пять в каждой ёмкости.

Краем глаза наблюдая за развитием событий, я склонился к Андрюхе и, сохраняя на губах похотливую улыбку (для конспирации), шепнул:

— Как только он оставит ружьё, хватай его.

— А собака?

— А что собака?

— Покусает.

— Если будет, что кусать — уже радость.

— А ты?

— Отоварю его чем-нибудь тяжёлым, пока соображать будет.

Андрюха продолжал сомневаться.

— Может, поменяемся? Ты хватаешь ружьё, а я бомблю.

Кивнуть в знак согласия я не успел, потому что рёв мотора накрыл своим мощным телом лесную тишину — писк ай-фона не в счёт. В кромешной темноте мы увидели слепящий прожектор, направленный на нас. Раздался предупредительный гудок, и что-то большое и неуклюжее влетело в наш катер, стоявший у берега.

Хруст переломленных рёбер судна свидетельствовал о том, что столкновение получилось нешуточным. В подтверждение тому прожектор агрессора погас, сорвавшись мачты в воду, и на смену ему пришёл веселенький выбух пламени, озаривший поляну, где мы стояли с раскрытыми ртами, завороженные зрелищем.

Я успел увидеть лишь общие контуры хаоса, но этого хватило, чтобы сделать выводы о полной гибели обеих эскадр.

— Ах, ты тварь! — заорал Витюн и бросился в атаку, не забыв прихватить ружьё. — Борман! Фас!

Андрюха увязался за ними, а мне вдруг стало совершенно безразлично. И почему-то не страшно. Я опустился на бревно и налил себе полный стакан водки, собираясь его немедленно осушить. Лай собаки, грязная ругань и звуки, похожие на те, которые издают нимфы во время купания в лунную ночь, были прекрасным фоном для намеченной акции.

— Вот так и мучаюсь с ними, оболтусами, всю жизнь, — раздался над самым моим ухом Зинин обречённый голос. — С восьмого класса.

Она всхлипнула.

— Люблю их обоих. Ничего поделать с собой не могу.

Вот оно что. Треугольник, значит.

— За любовь! — сказал я и вылил в себя священную жидкость.

Сергей Боровский

Houston, 2011