Чтение онлайн

– Ты чего ж ему, - спрашиваю потом "поддувалу", - баланду подаешь, чтобы плевал, да хлеб, чтоб по полу валял! Знаешь, что он при деньгах кочевряжится и кроме своего ничего не ест. И подавал бы ему сразу колбасу с белым хлебом.

– Нешто можно?
– даже испугался поддувала.
– Не приведи Господи. "Ты это что же?
– сейчас спросит.
– Кто я такой есть? Арестант я, иль уж нет?" - Арестант мол.
– "А если я арестант, почему ж ты мне арестантской пищи не подаешь? А? Может, я не погнушаюсь, есть буду? Почему ты, такой-сякой, знать можешь, что Матвей Николаевич, человек сильный, на уме содержит? Колбасу подавать, такой-сякой! Мое добро не беречь, - может, я казенным пропитаюсь, а ты мое добро травить хочешь!" И пойдет! На целый час волынку затрет! Ну, и подаешь ему пайку с баландой. Для порядка. Ему ведь что, - ему только чтоб власть свою показать! Порядок известный! Выиграл!

А то в другой раз послали как-то одного "игрока" в тайгу на работу. Отвертеться никак не удалось. Так он на товарище-"жигане" с полверсты верхом поехал. Нанял и поехал.

– У меня, - говорит, - ноги болят.

Жиганы

Беда, однако, когда такой "игрок" продуется в конец и превратится в "жигана". "Жиганом" на каторге вообще называется всякий бедный, ничего не имеющий человек, но, в частности, этим именем зовут проигравшихся в пух и прах "игроков".

Вот когда каторга "наверстает свое". И нет тогда меры, нет конца издевательствам над человеком, лишившимся всех своих друзей, поклонников, защитников, прихлебателей и покорнейших слуг. Каторга не знает пощады и не имеет жалости.

Когда "жиган" продул уж все: деньги, одежду, свой труд за год вперед, пайку хлеба за несколько месяцев вперед, - с ним играют или на место на нарах, или на баланду. Ни то ни другое не нужно ровно никому, - играют просто для унижения.

– Черт с тобой, промечу тебе, псу. Аль-бо три копейки, аль-бо три дня на полу спать будешь!

Или:

– Аль-бо трешница (3 коп.) твоя, аль-бо с голоду дохни, неделю без баланды, не пимши, не жрамши, сиди.

Захожу как-то в тюрьму перед вечером, когда все уже улеглись. Смотрю, - один арестант в проходе около нар на полу лежит. Увидя меня, вскочил, полез на нары. Сосед не пускает.

– Стой! Куда лезешь? Нет, ты на полу лежи!

– Черт! Дьявол! Видишь, барин!

– Нет, ты и при барине лежи. Пусть барин видит, какая такая ты тварь есть на свете. Лежи!

Арестант стал около нар.

– Нет, ты ложись!
– послышалось среди смеха со всех сторон.
– Неча вставать. Барин сказал, что ничего, при нем можно лежать! Ты и лежи, как лежал.

– Место проиграл, что ли?
– спрашиваю.

– Так точно, продул, пес, а теперь и моркотно.

– Во сколько место шло?

– Шло в трешнице, да я и целкового не возьму.

– Получай три!

– Вот, уж это зачем же! Мне своя амбиция дороже трех целковых ваших стоит.

Видимо, выигравший "уперся": ничего в таких случаях с арестантом не поделаешь.

– Проиграл - и плати. Валяйся на полу. На то игра! А не хочешь платить, - встряска!

За неуплату тюрьма "накрывает темную", то есть бьет без пощады, причем бьют решительно все, и те, кто в игре не был заинтересован.

– Это уж верно! Это так!
– послышалось кругом.
– Порядок известный! Встряска!

– Ложись, что ль, дьявол!

И "жиган", под хохот всей тюрьмы, лег на пол, на котором было чуть не на вершок липкой, жидкой грязи.

Тюрьме скучно, - она и рада маленькому развлечению.

А ведь этот "жиган" пришел в тюрьму за то, что задушил из ревности свою жену. В его душе когда-то носились бури. Он чувствовал и любовь, и ревность, и горькую обиду. Как вам нравится "Отелло" в такой обстановке!..

Захожу в тюрьму в обеденное время. Обед был уже на исходе. "Поддувалы" побежали в куб за кипятком, заваривать чай. Кто еще доедал, кто прятал на вечер оставшиеся кусочки хлеба, кто ложился отдохнуть.

– Ну, теперь, братцы, "жигана" кормить. Выходи, что ль! Иль апекита нет?

С нар поднялся человек, с которого смело можно было бы рисовать "Голод". Ничего, кроме голода, не было написано в глазах, в бледном, без кровинки, синеватого цвета, лице, во всей это слабой, обессиленной фигуре. Это был "жиган", вторую неделю уже проигрывающий даже свою баланду. Дней десять человек не видал крошки хлеба и питался только жидкой похлебкой, "баландой". И как питался!

Многие даже приподнялись с места. Тюрьма предвкушала готовящуюся потеху. Особенно это было заметно на лице одного паренька. Видимо, человек готовился выкинуть над "жиганом" что-то уж особенное.

"Жиган" подошел к первому сидевшему с краю, молча поклонился и стал. Тот с улыбкой зачерпнул ему пол-ложки баланды и дал. "Жиган" хлебнул, поклонился снова и подошел к следующему.

Это был типичный "Иван", лежавший в величественной позе на нарах.

– "Жиганам" почтение! Обедать, что ли, пришли?

– Так точно, Николай Степанович, полакомиться!
– с низким поклоном отвечал "жиган".

– Тэк!.. Ну, а скажи-ка нам, чего бы ты теперь съел?

"Жиган" постарался сделать преуморительную улыбку и отвечал:

– Съел бы я теперь, Николай Степанович, тетерьки да телятинки, яичек да говядинки, лапши из поросятинки, немножечко ветчинки, чуть-чуть свининки, с хреночком солонинки. Слюна бьет, как подумаю!

Тюрьма хохотала над прибаутками. "Иван" обмакнул в баланду ложку и подал "жигану".

– На, лижи!

"Жиган" открыл рот.

– Ишь, раскрыл пасть! Ложку слопаешь! Нет, ты язычком, с осторожностью!

"Жиган" слизнул прилипший к ложке кусочек капусты.