Чтение онлайн

Как и любая байка, этот рассказ (не прочитанный, а передаваемый от дедов к внукам) немного наивен. Можно ведь было подумать и иначе – пора перевооружаться, а не уходить. Но мысль о своевременности и несвоевременности чего-либо он по-своему иллюстрирует.

Я в принципе считаю, что всякая ситуация или всякая возникающая проблема сначала должна созреть. И не стоит форсировать события и приступать к решению, пока этого не произошло. Во времена моей учебы в академии произошла одна история, о которой я редко вспоминаю. Эта история высветила лично для меня проблему необходимости вызревания ситуации.

В один год со мной в академию поступал мой земляк Б. Учитывая, что я пошел в школу с 6 лет, то все мои будущие однокашники были хотя бы на год старше меня. Ну и Б., естественно, тоже. Сейчас это кажется мелочью, а по молодости каждый прожитый год давал определенную фору перед более молодыми по части приобретенного жизненного опыта. У Б. были очень суровый отец, очень добрая мать и две старшие сестры. Все женщины в семье Б. его обожали, если не боготворили. Если бы не суровый нрав отца, он был бы стопроцентным баловнем. Но глава семейства был воспитан на старых осетинских традициях, которые позволили его народу выжить в тяжелых условиях горской жизни, и о которых я уже говорил. В первую очередь ценилось не богатство, а честь рода и личные качества каждого. Были выработаны определенные каноны, не позволяющие уронить свою честь. Для мужчин, например, считалось недопустимым проявлять внешние признаки привязанности к своим детям и внукам, а тем более баловать их.

От того же Б. я слышал байку про деда самого известного осетинского поэта Коста Хетагурова, который родился и провел детство в высокогорном селе Нар. Как-то раз, играя, мальчик оступился и покатился к обрыву. Рядом стоял его дед, очень его любивший, который успел наступить ногой на рубашку ребенка, и он повис на краю. Дальше – чисто осетинский вариант развития событий. Ребенок висит над обрывом, удерживаемый своей рубашкой, зажатой ногой деда и кричит. А дед стоит, как ни в чем не бывало, делая вид, что он ничего не замечает, потому что ему по этикету не положено проявлять какие-то чувства к своему внуку. Подскочившие соседи вытащили мальчика. В Осетии мальчик должен был быть мужчиной с самого раннего возраста, он обязан был расти сильным, смелым, и никакого слюнтяйства не допускалось.

Вот в таких традициях старался воспитывать сына и суровый глава семейства (пишу это без доли иронии). И при этом он всегда и везде говорил, что его сын будет генералом (в Осетии очень высоко ценились и ценятся до сих пор подобные вещи, не зря ее называют страной героев и генералов). Но более неподходящей кандидатуры для роли генерала, чем Б., было трудно придумать. Он был абсолютно не военным человеком, терпеть не мог никакой муштры, никаких армейских порядков вообще. Однако ослушаться отца не мог и со второго раза поступил в Военно-медицинскую академию, где мы с ним тесно общались в течение нескольких лет. К тому времени я уже был на втором курсе и оказывал всяческую поддержку в адаптации к военной службе. Мы жили в одном общежитии и тесно общались. Можно сказать, все свободное время, которого, правда, было очень мало, проводили вместе. И Б. оказал на меня сильное влияние своими правильными жизненными установками, знанием истории и обычаев своего народа. Он вообще был очень начитанным человеком и мог читать с утра и до вечера, причем мог взять с полки книгу наугад, открыть ее посередине и с упоением читать. Мне иногда казалось, что он о каждой попавшейся на глаза книге может что-то сказать, потому что читал ее раньше.

На этом позитив заканчивается. По жизни Б. был полный антипод тому образу идеального человека, который мог бы сформироваться под воздействием высказываемых им идей. Во-первых, он был крайне неорганизован, везде и всегда опаздывал, все терял, начиная от учебников и заканчивая своей военной формой. Постоянно приходил ко мне с просьбой дать ему что-то из моей военной формы (мы носили один размер, а форма у каждого должна была быть в наличии в 3-х вариантах – парадная, ХБ и ПШ). Не детализирую, потому что это не важно. Суть в том, что Б. не хватало даже трех вариантов своей формы из-за собственного раздолбайства. При этом он никогда не был неряхой, но выглядел всегда как человек, на котором все висит мешком. Никакой подтянутости, никакой выправки. Ну не создан был человек для армии. Более того, он был не создан и для медицины. Она его попросту не интересовала. При том, что Б. очень любил читать, я никогда его не видел с учебником по медицине или с какой-либо медицинской книжкой. Только художественная литература. И при этом ему вменялось в обязанность стать генералом медицинской службы. И он не сопротивлялся – авторитет отца был непререкаем.

Закончилось все плохо. Очень плохо. Но сначала была та история, которую я и собирался рассказать о необходимости созревания ситуации для ее разрешения. Будучи на третьем курсе, Б. с другом пошли в гости к своим знакомым девочкам, жившим тоже в общежитии, но в женском. В то время вход в любые общежития был под контролем у администрации. На входе они повздорили со стоявшими там курсантами военного института физкультуры. Скорее всего Б. что-нибудь брякнул в их сторону ироническое. Он реально был шебутной и задиристый. А тут еще рядом друг (тоже из Орджоникидзе, ныне Владикавказа) ростом под 190 см. В конфликт была вовлечена и комендант общежития. Причем в ее понимании инициатором был Б., который еще и в ее адрес высказался. Разумный военный человек, памятуя о своем положении и армейских порядках, после этого постарался бы исчезнуть и не показываться там хотя бы несколько дней. Но Б. был другого склада. Они с другом прошли в общагу, оставив пропуска на вахте. Комендантша, естественно, переписала фамилии и имена. А принадлежность к учебному заведению даже устанавливать было не надо – оба явились в форме с курсовыми нашивками. На следующий день в управление факультета поступила информация о дебоше, устроенном курсантами в женском общежитии. У Б. же к тому времени накопилось нарушений больше, чем у всех курсантов факультета вместе взятых, и он был на волоске от отчисления. Больше того, он был предрешен, и требовался только повод.

Повод не заставил себя ждать. Вечером ко мне в комнату пришла вся наша орджоникидзевская братия, учившаяся в академии. Человек 5-6. Вопрос был один – что делать? Я был старшим не по возрасту, а по годам обучения в академии, и все ждали, что предложу я. С одной стороны, для меня было ясно, что Б. – не тот человек, из-за которого надо ложиться под танк, потому что за прошедшие годы тысячекратно убедился в том, что он полный пофигист, и его дела находятся на разных полюсах с его словами. Но пацаны этого не знали. Они по инерции смотрели ему в рот, потому что говорил он всегда правильно, ссылаясь на высокую мораль, идеалистические принципы и т.п. Если бы подобный проступок совершил кто-то другой – его бы просто наказали выговором, в крайнем случае отсидкой на гауптвахте. Но для Б. единственным вариантом было отчисление. Это знали все. И я предложил сказать, что там был не Б., а я. Просто я, якобы, взял его китель и воспользовался его пропуском, лежавшим в кармане. Оставалась одна загвоздка – комендантша. Она ведь видела не меня, а Б. лично. Я в тот же вечер поехал к ней в общагу и уговорил подтвердить мою личность, объяснив все последствия для Б. Тетка сжалилась и сказала, что подтвердит это перед начальством.

В итоге все прошло так, как мы задумали, несмотря на то, что шито было все белыми нитками. Я получил выговор, забрал поданное ранее заявление в партию (тогда это было важным моментом, а я решил вступить в партию по абсолютно идейным соображениям). Но главное было не в этом. Я "упал" в глазах очень уважаемого мной человека – начальника факультета, Бугрова Станислава Алексеевича. Он сразу все раскусил, вызвал меня и сказал, что он бы меня понял, если бы я промолчал, но я соврал, а посему теперь его отношение ко мне совсем другое. Наши отношения восстановились только через 5 лет, когда я поступал в адъюнктуру, и Бугров помог мне вырваться из войскового звена. Тогда он мне и сказал, что «зуба», который у него был против меня, уже нет.

А дело было в том, что Бугров, придя в академию за званием генерала, на первых порах поддержал Б., которого собирались отчислять уже тогда. Он неформально с ним поговорил, и Б. клятвенно пообещал перестать нарушать дисциплину. Бугров, бывший реально крутым человеком, ценил данное слово и лично за него поручился, хотя все остальное начальство говорило о бесполезности такого решения. Но Б. есть Б. У него слова, в которые ему хотелось искренне верить, и дела, которые он делал, никогда близко не сосуществовали. В результате Бугров стал воспринимать его как клятвопреступника, и вопрос об отчислении ждал только последней капли. Я этому помешал. Правда, не надолго.

Почему я это сделал? У нас был довольно тесный круг друзей с одинаковыми взглядами на жизнь и дружбу. Во многом эти взгляды формировались и под влиянием идей, постоянно высказываемых Б. Я-то уже понял, что все это пустое, и сам он совсем другой по сути. Но все остальные этого не знали. И получалось, что в трудную минуту никто не пришел человеку на помощь. Прошло несколько лет, и все осознали его безответственность. Отношение к Б. изменилось кардинально. Многие мне на него жаловались и старались избегать лишнего общения с ним. Но в тот момент, с моей точки зрения, важно было не продекларировать на словах принципы дружбы, а показать, что это не просто слова. Вот я и показал. Знаю, что для большинства людей я неправ и сейчас, но не жалею об этом.