Чтение онлайн

— Ну, да ладно, — вздохнул Ефим, подавая руку. — Если в Ельное будет дорога — прямо ко мне... Я теперь полный хозяин в доме. Бате-то, видно, каюк будет. Да, вот еще что, горе луковое... — Ефим полез во внутренний карман кожана, снисходительно улыбаясь, — Зинка словно чуяла, что встречу тебя, фото передала. На, бери...

— Зачем? — Валентин отвел руку Горлянкина. — Пусть не обидится, но мне оно лишнее.

— Брось, Валька, кочевряжиться, — Ефим нетерпеливо сморщил редкие брови. — От нее не хошь, так от меня, как от друга, возьми.

Валентин усмехнулся, взял фото Зины, сунул в боковой карман пальто, решив выбросить, едва разойдется с Ефимом.

Подойдя к редакции, Валентин остановился. Как больно бьет в цель этот невинный вопрос: «А где ты работаешь?» Что на него ответить? В первые дни Валентин просто не обращал на это никакого внимания, занятый новой для него работой. Но постепенно начал уяснять, что он по существу нигде не работает, он лишь добровольный помощник, тех, кто трудится, а если говорить откровенно — просто у них на посылках. Да, да, он уже начал чувствовать, что и в редакции к нему относятся, как к человеку без определенных занятий. Позавчера литсотрудник промышленного отдела редакции Желтянов, когда потребовалось срочно достать информацию, а в редакции все были в разъезде, так и сказал редактору, кивнув на пришедшего Валентина:

— А вот Астанин пусть сбегает. Все равно ему делать нечего.

Сказал, вероятно, безо всякой дурной мысли, но словно что-то резануло по сердцу Валентина.

«Ну ее к черту, такую работу, — подумал Валентин и медленно пошел от здания редакции по улице. — Надо что-то решать, надо, надо...»

Слепит снег глаза, ползут за воротник холодные водяные струйки, но Валентин уже не обращает на это внимания, он все идет и идет по улицам, впервые в жизни решая такой запутанный вопрос.

К концу рабочего дня он все же пришел в редакцию, вспомнив о заседании литературной группы. Но в комнате, где намечалось заседание, был один Бурнаков. Увидев Валентина, он вскочил, поздоровался и с оттенком иронии заговорил о тружениках свободной профессии, о жизненном призвании и еще о чем-то, хотя видел, что Астанин слушает его невнимательно.

— Валентин! Что с тобой? — удивился он. — Я тебе говорю, что пора уже нам, шахтинцам, в полный голос заговорить, в альманахах печататься, в толстых журналах. Чтобы узнавали нас и... признавали.

«Ого, да ты, оказывается, к славе неравнодушен», — глянул Валентин на Бурнакова, а вслух сказал:

— Я человек еще новый для города, мне можно, пожалуй, не торопиться... Поближе шахтеров надо узнать, присмотреться к ним...

— Присмотреться? — Бурнаков вскочил. — К чему же присматриваться? Вы ж талант! А для таланта не важны частности, важно уловить что-то общее в людях, а еще важнее — суметь выразить это общее, опоэтизировать его. Нет, нет, в вас я уверен, вы человек способный... Кстати, дайте-ка мне еще раз почитать вашу тетрадь со стихами. Я отмечу лучшие, которые можно рекомендовать в альманах.

Тетрадь была во внутреннем кармане пальто. Когда Валентин извлекал ее из кармана, маленькая четырехугольная бумажка мелькнула в воздухе, выпав из тетради, и упала на пол к ногам Бурнакова. Валентин вдруг вспомнил, что это, и торопливо бросился за фото, но Борис Владимирович опередил его.

— Ого, симпатичная девушка... — вцепился он взглядом в фото Зины. — Кто это? Знакомая?.

— Сестра товарища, — нахмурился Валентин, пытаясь забрать фото, но Бурнаков отвел свою руку.

— Здешняя или из армии? — поинтересовался он. Валентин промолчал, чувствуя его тонкий намек, дескать, мне-то ясно, что это за «сестра».

— Что ж, — порывисто вздохнул Борис Владимирович, все еще держа перед собой маленькое, фото. — Вдохновить поэта сия барышня не сможет, красавица не из выдающихся, а так... время пронести можно неплохо... Одобряю ваш вкус.

— Оставьте, пожалуйста, глупости, — вспыхнул Валентин, с открытой неприязнью глядя на Бориса Владимировича. — Это только сестра моего армейского товарища.

— Согласен, согласен... — отмахнулся Бурнаков. — Я уже не об этом хочу сказать... — Он сел на краешек дивана, торопливо закурил и, наблюдая, как поплыла к потолку папиросная дымка, задумчиво заговорил:

— Я частенько размышляю, почему наш брат, поэты и писатели, так легко уязвимы женской красотой. С содроганьем сердца следим мы за женской фигурой, пленившей нас чем-то этаким необычным, но, отойдя с десяток шагов, снова не в силах сдержать своего восторга уже при виде другой женщины. Может, нам, людям творчества, более других понятна и близка вечная тайна женской красоты, ее магическая сила. Да, да, и это...

— И это — лишь немногим,-особенно избранным... — колко вставил Валентин. — Вместо того, чтобы найти в жизни настоящее дело и отдаться ему полностью, эти «избранные» распыляют свои силы, прожигают, если можно так выразиться, жизнь в эротических восторгах. А что в этом хорошего?

Борис Владимирович улыбнулся.

— Вы, оказывается, не любите откровенничать... Ну, со мной-то можно быть открытым, я человека с одного взгляда понимаю.

— Собственно, вы что имеете в виду? — вспыхнул Валентин.

Вошел редактор, сверкнув стеклами очков, отразивших свет электрической лампочки.

— Знаете, товарищи, литгруппу придется перенести. Никто не пришел. А-а, это вы, Астанин. Пойдемте-ка ко мне, есть для вас интересное задание. Пойдемте, пойдемте.

Борис Владимирович остался в комнате один, все еще разглядывая временами фотографию Зины. Потом почему-то кисло усмехнулся, сунул фотографию в карман и быстро вышел на улицу.