Чтение онлайн

— Надо подготовить столицу к эвакуации. И не к такой, как бывало раньше, тянувшейся дни и недели. Часы, минуты! Понятно?

Быть может… быть может, она и поняла. Бурда не был в том уверен. И впрочем, он сам чувствовал, что всего этого недостаточно. Возможно, это и важно, но не имеет решающего значения. Ромбич! Здесь надо ударить; он схватил руку Гейсс и, стиснув зубы — до того холодная и липкая была ее рука, — заговорил в самом доверительном тоне; надо объяснить этому безумцу — спасение в том, чтобы уйти от неприятеля, эвакуировать город, вывести население.

— Нужны резервы, понимаешь, резервы, надо их воссоздать. Понимаешь? Ну, сформировать из жителей Варшавы, еще не взятых в армию, новые полки и дивизии. Понимаешь? Ромбич уперся, не видит. А немцы идут на Варшаву… они близко… Если они придут сюда, то всех мужчин погонят на работы, и тогда конец, у нас не будет солдат. Надо сказать Ромбичу, а я не могу, ты знаешь, как у нас… Я мог бы через кого-нибудь из министров, но Ромбич обидится, знаешь, какой он, зачем, мол, ему присылают приказы… Только ты, понимаешь? Ты! Все зависит от тебя, ты должна пробиться к нему, объяснить, что происходит в Варшаве, так, как ты умеешь, горячо, убежденно…

Она смотрела на него без энтузиазма и кивала головой.

— Ну?

— Полковник Ромбич не хочет меня знать, — сказала она не с печалью, а хуже того — со смирением. — На улице он со мной не здоровается. Не такое теперь время. Если у человека нет машины, с ним никто не считается.

Бурда сердито махнул рукой:

— Чепуха!

Потом подумал и согласился; маневр был слишком рискованным.

— Фирст! С ней поговори! Расскажи, что все дамы уже сидят на чемоданах, что такая-то уже уехала. Что… ну, придумай, затронь ее бабье самолюбие. Понимаешь? Ну, и упаси тебя боже, не проговорись, кто тебе это поручил. Во-первых, тогда все пропало, она передаст своему возлюбленному, а тот назло мне будет настаивать, чтобы все торчали здесь, все, вплоть до последнего вестового. Во-вторых, ты меня знаешь, моя дорогая, я и после смерти сумею укусить…

Поняла ли она? Возможно. Черт побери, соли, перца, корицы не хватило ему для этого нравоучения, что ли? Почему не воспламеняется, не горит эта «солома польского энтузиазма»? Ведь задание такое секретное, такое важное, историческое! Гейсс следовало бы визжать от радости, что именно ей доверили нечто подобное! Терпение Бурды иссякло, он хлопнул ее по плечу:

— Помни, от тебя зависит судьба страны…

Гейсс встала. Глаза у нее были красные. Поняла! Теперь он был в этом уверен. Значит, кнутом, кнутом надо стегнуть скотинку, а потом издали показать пряничек. Бурда почувствовал, как тошнота волнами подступает к его горлу, и быстро вырвал руку из мокрой ладони Гейсс. Она попросила дать машину. Бурда покачал головой. Только довезти ее до Фирст, она живет за городом… Гейсс чуть не плакала. Тогда он приказал Хасько на час предоставить в ее распоряжение одну из служебных машин.

На пороге Гейсс еще раз остановилась.

— Значит, эвакуация! Хорошо, я сделаю это для тебя. Но я, я… У меня нет машины…

— О, моя дорогая! Разумеется, разумеется, все будет в порядке, ты явишься к Хасько, я поручу ему…

Он пожертвовал бы ей Нидерланды, лишь бы не видеть больше мешков под ее глазами, усов, следов пудры на щеках.

Потом он поехал в город, побывал на пожарищах, выразил сочувствие пострадавшим. «Оставлю по себе самую лучшую память, — утешал он себя в особенно тягостные моменты, — недолго уже…» Люди копошились в развалинах, как муравьи, заново отстраивающие свое жилище, которое разворошил прохожий. То один, то другой требовал оружия, то один, то другой утешал министра:

— Не сдадимся Гитлеру.

— Хорошее настроение, — повторял Бурда своей свите, — доблестный народ! С таким народом не пропадешь!

А когда Бурда возвращался в министерство, у него мелькнула мысль, что он, подобно саперу, держит в руке шнур мины и стоит ему нажать кнопку, как дома, памятники, скверы, люди, особенно люди, взлетят в воздух вверх тормашками, будут умирать и не поймут, какая сила могла их оторвать от родной земли. И если бы им даже указали на этого седого красивого человека в автомобиле, то и тогда они не поверили бы: слишком вопиющим показалось бы им несоответствие между ничтожной причиной и такими страшными последствиями.

Государственный деятель всегда беспощаден. Одинок и беспощаден. Революционный пожар надо задушить в зародыше половодьем немецкого наступления! Так он объяснял себе глубокий смысл своего поведения. Себе, и только себе — кто же другой сможет понять величие подобного решения? Вознестись над мелким честолюбием этой нищей страны? Стать истинным Винкельридом [68] Европы? Он оправдывался перед самим собой, объяснял. Нелегкое дело — истинное величие.

В министерстве поминутно звонил телефон. Весь город пришел в волнение; Бурда понял, что это дело Гейсс. У него выпытывали, какова ситуация, иные прямо спрашивали, правда ли, что правительство… он уклонился от ответа с помощью старого испытанного министерского приема, который сводился к тому, что подтверждать нельзя, можно даже опровергать, но только без лишней горячности. У собеседников Бурды не оставалось никаких иллюзий, после того как им отвечали:

«В данный момент абсолютно нет, в ближайшем будущем ничего такого не предвидится».

Достаточно было им услышать эти «в данный момент» и «в ближайшем будущем», как они объясняли себе: «Если уж сам вице-министр так говорит…» — обрывали разговор и кидались к чемоданам.

К вечеру телефон звонил еще чаще, тон собеседников стал более тревожным. Бурда даже не заметил, как поддался общему возбуждению и позвонил Стахевичу. Тот не сразу сообразил, что у телефона сам Бурда, и довольно неестественным голосом прокричал в трубку:

— Все в порядке! — потом спохватился и добавил: — Держимся, еще ничего не потеряно.

Тут Стахевич на некоторое время отложил трубку, так как зазвонил другой телефон, полевой. Бурда терпеливо ждал: слышал треск в мембране, слышал, как хлопали дверями и чей-то молодой голос крикнул:

— Багаж, багаж на грузовик, скорее несите…

И тогда, будто слова эти относились к нему, Бурда швырнул трубку и выбежал из министерства.

Скарлетт уже почти все упаковала. Он лихорадочно перетряхивал ящики в своем кабинете. Дрожащим пальцам не сразу удалось попасть на диск шифра в сейфе. Бурда яростно рвал бледно-желтые странички дневника, то и дело спускал воду в уборной. Пакет с сургучными печатями он с трудом запихнул во внутренний карман, вытер пальцы, почерневшие от раздавленного сургуча.

Скарлетт позвала его — надо выносить чемоданы в машину. Выбегая из кабинета, он споткнулся о книжку, валявшуюся на полу, отбросил ее ногой, потом машинально нагнулся и поднял. Это был том Мицкевича в дешевом издании, выданный ему в награду за успехи при переходе из второго класса в третий. Том раскрылся на «Дзядах», и глаза Бурды, торопливо скользнув по странице, бессмысленно остановились на фразе, выделенной в тексте курсивом. Он швырнул книжку в угол.

«Hic obiit Condradus, natus est Gustavus» [69] , мелькало y него в голове, когда он грузил в машину громоздкие чемоданы в полотняных чехлах. Небольшой скандал со Скарлетт: нельзя было уместить сундук с ее платьями. Бурда отказался от шофера, впихнул еще два сундука.