Чтение онлайн

К югу от Ченстохова, по обе стороны индустриального района, велись ожесточенные бои, однако немецкая атака не сразу была успешной. Зато, начиная от Цешина, в горах развернулось наступление сильной четырнадцатой армии генерала Листа, рвущейся вперед через бескидские перевалы.

Достаточно обозначить на карте линии стремительного наступления, чтобы увидеть весь немецкий стратегический план — огромные клещи, охватывающие всю северо-западную половину Польши, и направление двух концентрических ударов — с севера и с юго-запада на Варшаву.

В течение дня по стране метались сотни военных транспортов. С востока непрерывно подъезжали мобилизованные дивизии резервной армии, направленные в район Келец. Из-под Гданьска старались, пока не поздно, вывести брошенные туда неведомо зачем дивизии так называемого корпуса вторжения. А под Вжесню, в ловушку, уже очерченную немецкими ударами, все еще шли поезда с войсками армии «Познань».

Весь день неистовствовала немецкая авиация. Почти не встречая сопротивления, за исключением некоторых пунктов — Варшава, Демблин, — она истребляла беспорядочно расставленные змейки поездов на станциях, бомбила мосты, заводы, просто города и местечки, просто обыкновенных людей.

О войне они узнали не по грохоту бомбежки, стрельбе, тревожным звонкам телефона, нервным жестам или испуганным крикам. О войне они узнали по тишине, И как раз нарастание тишины и убедило их в том, что война на самом деле разразилась.

Не слыша утренней суеты в коридорах, они начали посматривать на дверные глазки: крышки глазков не двигались, словно их привинтили наглухо. Тогда заключенные попытались выглянуть во двор или по крайней мере вслушаться в тревожную тишину. Более выдержанные шикали на нетерпеливых, которые уже десять секунд спустя кричали: «Никого нет, надзиратели сбежали!» Стиснув от волнения зубы, все ждали минуту, две. Чирикнул рассеянный воробей. Дворы молчали. Тогда в камерах разгорелись споры.

Кальве сидел вместе с Кригером и Сосновским. Вальчак со дня приезда — после памятного митинга — находился в карцере. Один из товарищей по камере, ченстоховский текстильщик Баран, простояв несколько минут у двери, торопя события, заметил чересчур решительным тоном:

— Никого нет, надо ломать двери!

— Погоди! — тотчас вмешался Кригер. — Надо обдумать, обсудить.

— Какие там обсуждения! — не выдержал Баран и совершил новую оплошность: — Тебе бы только заниматься дискуссиями!

— Что за упреки! — вспыхнул Кригер. — Я должен поставить вопрос принципиально! Это анархия, разве можно так, не обсудив…

— Вопрос, кажется, ясный, — рассудительно заметил Сосновский. — Действительно похоже, будто охрана покинула тюрьму.

— Ничего не ясно, ничего не похоже! — кипятился Кригер. — А может, это ловушка? Провокация? Именно для того, чтобы вызвать таких сумасбродов, как вы, на скандал и потом всех перестрелять за бунт!

— Тоже возможно, — миролюбиво согласился Сосновский. — Действительно, и это не исключено…

Кальве не без труда прервал принципиальный спор на тему о бланкизме, который тем временем затеял Кригер, обвиняя Барана, ошеломленного его нравоучениями, в анархо-синдикалистском культе прямого действия. На Кригера, как известно, не влияли никакие аргументы: против каждого довода он умудрялся выдвинуть с полдюжины собственных, еще более неопровержимых. Только когда Кальве подошел к окну и стал расспрашивать остальных заключенных, не слышали ли они случайно чего-либо ночью, и когда возле Кригера никого не осталось, он быстро успокоился и тоже присоединился к Кальве.

Вскоре выяснилось, что именно Кригер, плохо спавший ночью, слышал беготню во дворе и какие-то крики. Изнуренный многими годами тюрьмы украинец Мельник подтвердил: уже под утро что-то кричали, кого-то торопили.

Вопрос в самом деле становился ясным. Кальве подошел к двери, приоткрыл пальцем глазок и крикнул:

— Товарищи!

По коридору прокатилось эхо.

— Товарищи! — повторил Кальве. В гудящей каменной тишине коридора щелкнули железные крышки глазков: в других камерах тоже слушали.

— Товарищи! — в третий раз крикнул Кальве. — Тюремная охрана, кажется, сбежала. Мы должны это проверить! Давайте потребуем завтрак!

Он ударил ладонью по кованой двери, у него получилось слабо; сзади подбежали двое заключенных помоложе и принялись колотить в дверь каблуками. В промежутках между ударами слышен был стук в других камерах: слова Кальве туда дошли.

Варан бил в дверь, а Кригер, теперь уже горя от возбуждения, орал в окно:

— Давайте потребуем завтрак! — и стучал через решетку по деревянной ставне. Шум все нарастал. Если бы даже кто-нибудь из стражников подал голос, заключенные уже не расслышали бы.

— Пожалуй, мы шумим минут десять. — Кальве созвал летучее совещание посредине камеры. — Все ясно: убежали. Пора предпринять действия на более высоком уровне.

— Правильно! — крикнул Баран, — Ломать дверь!

Кригер не возражал. Заключенные подняли скамейку, раскачали ее, стукнули ею в дверь. По коридорам прокатился гул, и на мгновение крики затихли.

— Ломать дверь! — крикнул Баран и во второй раз загремел скамейкой.

Теперь все здание сотрясалось от нестройных, нарастающих ударов. Со звоном где-то разбилось стекло. В дальнем конце справа родилась песня и перебегала из камеры в камеру, подступая все ближе. Баран, трудившийся вместе с тремя молодыми товарищами и Кригером, зачарованный ритмом ударов, ухал при каждом взмахе, как дровосек. Осыпалась штукатурка.

Двери не поддавались, и ярость заключенных все возрастала. В камере кружилась пыль. Кригер только теперь понял, что означает эта тишина, эта пустота, это бегство и как важна сейчас каждая секунда. Растрепанный, вспотевший, он старался колотить в дверь еще сильнее, подгонял Барана, неистовствовал.

Не сразу они расслышали новые звуки в чудовищном грохоте. Не Мельник ли это цыкнул, приложив палец к бледным губам, насупив землистое лицо, напряженно щуря ввалившиеся глаза? В других камерах их коридора еще колотили в двери, песня неслась дальше и выше, а они притихли.