Сентябрь
Шрифт:
Кирпичи раскрошились. Несколько человек взобрались на эту кучу. Воет небо. Геня мысленно видит девочку с косичками, срывается с места, бежит, догоняет остальных. Вацек хватает кирпичи по одному, по два и отбрасывает в сторону.
— Их засыпало, засыпало в убежище! — кричит какая-то женщина.
— Я ей говорила: не ходите, коли умирать, так на свежем воздухе! А она молчит, побежала и ребенка с собой… Ну и… ну и…
— Черт! — сердится Енчмык. — Руками тут немного поможешь. Ломы…
— Ломы! — бессмысленно кричит Геня, словно сзади кто-то стоит и только ждет ее приказания, чтобы немедленно его выполнить.
— Ломы! Ломы! — подхватывают и другие. До сознания Гени наконец доходит смысл этого требования, и она соскакивает с кирпичей:
— Ломы у Паенцкого! Вацек!
Вацек не пошел, как и Енчмык, он продолжает отбрасывать кирпичи по одному. Кто-то приносит лопату — она ничтожно мала для этой горы окаменевшего цемента и кирпича, лопата хрипит и стонет, ее упрямо втыкают, а она забирает только щепотки, горстки кирпичной крошки. Геня бежит назад, хватает за руку какую-то женщину.
— За ломами к Лавицкому!
Дом Паенцкого стоит неподалеку. Современное пятиэтажное здание, одностворчатые окна — теперь стекла в них потрескались от воздушной волны. Даже странно, что Паенцкий построил такой красивый дом рядом с трущобами.
Лоня догнала Геню.
— У Паенцкого и ломы и кирки хранятся в подвале, — объясняет Лоня, словно Гене это неизвестно. Они быстро спускаются по лестнице (подвал глубокий), бьют кулаками в окованные железом двери. Тихо. Геня со злостью дергает замок — открыто.
Темно, электрическая лампочка обернута в голубую бумагу. Пан Паенцкий высовывает голову: что случилось? Он узнает Геню и хочет снова спрятаться, не гонит ее, только просит соблюдать тишину: без паники, здесь маленькие дети. В коридоре много дверей, как в гостинице, направо, налево, некоторые из них приоткрыты; жильцы испуганно поглядывают на незнакомых женщин, какая-то дама с модной прической кричит:
— Но это не у нас, не у нас?
— Нет, не у вас! — сердито отвечает ей Геня, и тотчас открываются все двери; из частных, односемейных подвальчиков высовываются женские головы, завитые или в модно, по-деревенски повязанных платочках. Глаза с искусственно удлиненными ресницами, подчерненные тушью и страхом, брови, подведенные углем, губы, подкрашенные в форме сердечка, уши с болтающимися сережками, шеи, вытянутые, как у гусынь. Испуганные рожицы детей, почувствовавших материнское волнение, крики, причитания, плач; мужчины, стыдливо спрятавшиеся сзади, пытаются успокоить детей, но своим шиканьем и брюзжанием только увеличивают общее смятение.
— Ну, не просил ли я! — ломает руки Паенцкий. — Вы, пани Кравчик, двух слов спокойно не скажете! А у меня теперь на добрый час суматохи.
— Ломы! — поворачивается к нему Геня. — Давайте ломы и кирки!
— Как-как? — Паенцкий бледнеет и отступает перед натиском Гени. — Что, в мой дом?..
— Быстрее! — снова кипятится Геня. — Нет времени, там люди под развалинами…
— Где? — Паенцкий хватает ее за руку. — Говорите, который, шестнадцатый?
— Какой там шестнадцатый!
— Ах! — с облегчением вздыхает Паенцкий. — Если не шестнадцатый… эти трущобы…
— Ну, давайте!..
Паенцкий послушно направляется в конец коридора, Геня и Лоня идут за ним. Он достает из маленького чулана ломы, лопаты и даже две кирки. Они чистые, не тронуты ржавчиной. Паенцкий нежно их гладит, вручает женщинам, пересчитывает: под ответственность Гени Кравчик.
— Ладно, ладно! — злится Геня. — Скорее…
— Так который же, в конце концов?..
— За углом! — бросает она, с трудом волоча ломы.
— Ну, это не мой! — пискливо восклицает Паенцкий. Не известно, то ли он рад, что разрушен не его дом, то ли ему досадно, что пришлось дать свои инструменты. Геня и Лоня спешат к выходу. Ломы и лопаты оттягивают руки, они громоздкие, тяжелые, их слишком много. Какой-то тип в галстуке-бабочке вылез из своего подвальчика.
— Осторожнее! — обиженно кричит он и быстро подтягивает живот, боится, как бы киркой ему не запачкали или даже не порвали сорочку.
— Ой-ой, какой нежный! — не дает ему спуску Геня. — А вы что тут делаете? Под юбками прячетесь?
— Но-но! Ты мне тут…
— Что «мне тут»? Чего ты меня пугаешь? Погоди, я сейчас сюда женщин приведу, вытащим вас, бездельников, на работу!
Тип орет, что он этого не допустит, он, мол, начальник отдела и не позволит всякой прачке давать ему указания. Геня задала бы ему как следует, но ее словно кнутом подстегивало: перед глазами неотступно стоит груда кирпича там, наверху. Протискиваясь в узкие двери, она бросала через плечо оскорбительные слова:
— Трусы, дармоеды, ни один не отважился…
Они с большим трудом поднялись по лестнице. Уже у самого выхода Геня почувствовала, что ее ноша стала легче. Она обернулась: какой-то пожилой господин в очках, с бородкой ухватил обеими руками волочащийся лом.
— Разрешите, — вежливо сказал он. — Не могу видеть, как женщины маются…
— Да идите вы! — огрызнулась Геня и вышла на улицу, таща свой груз. Один из ломов с громким стуком упал на землю. Пожилой человек с бородкой тотчас его поднял.
— Я, я сам! Не беспокойтесь!
Они втроем поспешили к развалинам. Людей стало больше. Кто-то их опередил, ломы уже крушили кирпич, в одном месте образовалась выемка, там докопались до лестницы в подвал.
Двое мужчин, Вацек и какая-то молодая женщина бросились к ним, вырывая принесенные инструменты. Человек с бородкой ни за что не хотел отдать свой лом.
— Я тоже, я тоже!
Вацек сунул ему свою лопату, а, лом отнял. Все кинулись на штурм развалин.
Надвигались сумерки. У Гени мелькнула мысль: «Небо хмурится, будет дождь…» Минуту спустя она сообразила, что где-то в стороне Желязной, за полотном, нависла большая серая туча дыма — пожар. Розовые отблески ложатся на мокрые от пота лица. Небо воет… знакомый вой, И только оттого, что бьешь изо всех сил по груде щебня ломом или лопатой, страх, преследовавший тебя час тому назад, не возвращается, как будто работать на улице безопаснее, чем прятаться в подвалах.