Чтение онлайн

— Верно, милый, верно, — подтвердила женщина, не оборачиваясь к страшному сержанту. — В полчетвертого, верно.

— Что ж, придется вам приехать еще раз, — сказал Павел. — Пойдемте, мамаша, я вас провожу на станцию.

Высокая массивная калитка захлопнулась. Я вернулся в дом и, чувствуя себя не у дел, робко уселся на свое место в коридоре, рядом с почтальоном, терпеливо ожидавшим окончания осмотра. Разговор на участке навел меня на мысль, что во всей этой истории почтальон, возможно, и не такое уж случайное лицо, как могло показаться вначале. На всякий случай я решил присматривать за ним. В гостиной слышались голоса, шелестели бумаги, шел разговор о каких-то актах, под которыми надлежало расписаться понятым.

— А мне, между прочим, идти пора, — сказал мне почтальон без особого дружелюбия в голосе. — Я же первый в милицию позвонил, и меня же, между прочим, задерживают. А у меня еще три письма неразнесенных и «Сельская жизнь» с выигрышной таблицей, и мне идти нужно.

— А я такой же, как вы, — успокоил я почтальона. — Тоже вроде бы задержанный. Дело требует!

— А! — почтальон опасливо отодвинулся и замолчал. Ядовитый росток недоверия протянул к нам зеленые щупальца. «Вот она, атмосфера дома, где совершено преступление, — подумал я. — Подозрение бродит по комнатам, ищет жертву. И всегда ли бывает справедлив выбор?»

— Вот тут Рыжий Санчо и мог взять бутылку с кислотой, — донесся до меня возбужденный, с легкой хрипотцой голос лейтенанта Сковороденко. — Видите, в шкафу стоят химикаты. Он полез в шкаф за костюмом и схватил бутылку. Наклейка его подвела…

Голос у лейтенанта был решительный и отвергающий малейшую возможность возражений. Очевидно, опыт и возраст сделали свое дело — лейтенант оттеснил Павла на второй план и пришел к какому-то простому решению, которое опровергало все подозрения и страхи. Мы с почтальоном посмотрели друг на друга с немым вопросом: «А ты здесь, собственно, зачем, если все и так ясно?» Да что в нем было странного, в Савицком? Одутловатый, страдающий одышкой дядя, выбравший носильную работенку в этом маленьком поселке… Вскоре вернулся Павел.

— Ну что ж, проведем небольшое совещание, — предложил он.

Мы прошли в гостиную. Я обвел глазами собравшихся. Сухопарый, со скептическим тонкогубым ртом доктор держался с профессиональным хладнокровием и отрешенностью, которая свойственна людям, постоянно и буднично соприкасающимся с такими всеобъемлющими величинами, как жизнь и смерть. Вероятно, волнения оперативников казались ему с философских высот мелкой служебной возней. Павел нервничал, хмурил брови, лицо его заливал предательский юношеский румянец. Усатый Сковороденко, самый старший в группе, посматривал на всех с мудрым и чуть ироническим спокойствием человека, знающего свой потолок и знающего, что при вечных своих лейтенантских звездочках он — в пределах этого потолка — величина незаменимая. Участковый многозначительно покашливал в кулак. Привыкший к тихой пригородной жизни, участковый выглядел несколько смущенным. Сухощавый, длинный как жердь эксперт упаковывал свой чемодан.

Все эти люди, групповой портрет которых лег в мою память, как на литографский камень, должны были сделать первый шаг к разгадке.

— Что ж, попробуем сообща установить картину, — сказал Павел. — Не будем пока строить версий. Сейчас нам важно знать, как это произошло. Итак, два дня назад из заключения бежал некто Воробьев, рецидивист, по прозвищу Рыжий Санчо, ранее отбывавший наказание за бандитизм. Последнее его преступление достаточно хорошо известно. Полагаю, личность Воробьева можно считать предварительно установленной?

— Он, Воробьев! — убежденно сказал Сковороденко. — Я же его знаю как облупленного. Рыжий, маленький, со шрамом. И фотографии при мне. Санька «работал» в паре с Оливцом. Они сошлись где-то на Дальнем Востоке вскоре после войны. Оливец — из бывших полицаев — скрывался там. «Работала» парочка грубо, но долгое время их не удавалось взять.

— Хоть грамотные были ребята-то? — спросил Павел.

— Какое там! — махнул рукой лейтенант. — Злыдни, как говорят на Украине. Будь поумнее, поняли бы во время амнистии, что это у них единственная возможность вернуться к нормальной жизни. Дубоватые хлопцы, занесло их в рецидив прочно.

— Однако на аэродроме они действовали ловко, насколько мне известно, — заметил доктор. — И похищенных денег вы так и не нашли. Выходит, эти двое обвели милицию вокруг пальца.

Сковороденко поморщился. Видимо, скептик доктор не в первый раз докучал ему своими насмешками.

— Любите вы проезжаться насчет милиции, вам-то что! Составили акт — и до дому… Если б обвели вокруг пальца, то не попались бы.

— А телефонный звонок? — спросил доктор.

— Ну, был анонимный звонок, кто-то помог нам. Ну и что? В общем поймали их, судили. Деньги якобы они бросили в реку: уничтожали улики, спасаясь от погони. Может, так оно и было. Оливец вскоре погиб в заключении во время драки, а Воробьев… Вон он, на кухне, Воробьев.

Сковороденко красноречиво развел руками: мол, покатая дорожка привела уголовника к закономерному финалу. Наступила короткая пауза, во время которой я еще раз осмотрел гостиную и пришел к выводу, что этот законченный рецидивист Воробьев, как бы ни был туп и малограмотен, отличался известной сообразительностью: дачу он облюбовал богатую, хотя по внешнему виду дома этого никак нельзя было предположить.

— Итак, после побега Воробьев скрывается в течение двух дней, — продолжал Павел. — Очевидно, какие-то деньги у него были, потому что в кармане ковбойки мы обнаружили железнодорожный билет. Сегодня в двенадцать дня Воробьев приехал в город с московским почтовым, а потом на пригородном — п шестнадцать двадцать — добрался до Казенного леса. Думаю, однако, что Воробьев истратил последние деньги и голодал все эти два дня, иначе, едва ворвавшись в дом, не набросился бы с таким остервенением на еду.

— Да, выглядит он изможденным, — подтвердил доктор.

— Голод его и заставил податься на дачу, — сказал Сковороденко. — В городе он боялся показываться, приехал в Казенный лес. Сентябрь, пусто. Рассчитывал поживиться.

— Силенка в нем все же была, — неожиданно оживился участковый. — С овчаркой справился! А овчарка у Шавейкина ростом с теленка и злющая. Почтальон говорит: этой овчарки гам хозяин побаивался, дикая была собака. Трехлетний пес, молодой еще, но — зверь.

— Кстати, когда осудили Воробьева и Оливца? — спросил Павел.

— Четыре года назад, — ответил Сковороденко. — Но давайте по порядку, товарищи. В общем, Павел Иванович, ясно, что из юрода он метнулся сюда и облюбовал себе эту дачу. Его не только голод привел, ему еще нужно было отсидеться немного, переждать. Знал ведь — поиски уже объявлены всюду.

— Как он справился с замками? — перебил лейтенанта Павел. — Вы в этом деле большой специалист, разобрались, наверно.

— Дело простое. Калитка держалась на щеколде, открыть ее не стоило труда. Он вошел на участок, увидел: на двери висячий замок, стало быть, хозяина нет. В этот момент на него набросилась собака. Воробьеву повезло — под рукой оказался топор. Расправившись с собакой, он принялся сбивать висячий замок. В двери был еще один замок, вставной, довольно сложный, но, очевидно, хозяин им не пользовался, если уезжал ненадолго.