Чтение онлайн

Служитель закончил возиться с замком, сунул ключ в карман и повернул к Виктору усталое лицо в тонких очках.

— Да.

— Вы ведь в церкви… Как это сказать? Об умах и душах ведаете. Вот у меня и возник вопрос по поводу внутреннего… — он вздохнул, пытаясь не то, чтобы подобрать слова для собеседника, а хотя бы понять для себя, что именно его беспокоит. — Сознание… Я чувствую себя таким непостоянным, мой ум как будто принадлежит нескольким людям одновременно. То я делаю одно, а потом противоположное… Не могу объяснить. Вот вы, если вы священник, наверное, с разными сталкиваетесь ситуациями?

Тот замялся, глядя под ноги, подумал, потом, уже подняв глаза, ответил устало.

— Да, я священник, — он снял очки, сунул их во внутренний карман и, закрыв глаза, растёр затёкшую переносицу. — Но это вам не к священнику надо, это к психологу. Священник — это о Боге и душе. А сознание — это к психотерапевту, или там…

Он неопределенно развёл руками.

— Я схожу, — утвердил Виктор Николаевич, но священника не отпустил. — А церковь что говорит об этом? Знаете, хочу отыскать себя, нормального себя. А то… Бываю излишне жёстким в семье, вижу это и смягчаюсь, да уже наговоришь злого. Потом еду на работу, а там моя мягкость не нужна никому, там мужики. Вот и приходится из дома на работу нести мягкость, а с работы домой — жёсткость. И ни там, ни там оно не надо, а я… Видите, как оно?

— Да-а, — с пониманием в глазах ответил священник и вздохнул. — В вас как бы разные личности. Все они от вас независимые и самостоятельные, или все они — вы?

— Это я, конечно! — с удивлением отстранился Виктор Николавевич. — Все они — это разный я.

— Значит, вероятно, личность ваша целостности не потеряла, вы здоровы, с точки зрения психиатрии. Но, если есть сомнения, лучше сходите к специалисту, — ответил священник и глянул на ворота, за которыми, видимо, стояла его машина. — Есть такая теория о субличностях, ознакомьтесь на досуге.

— Хорошо, — послушался Виктор и, не желая больше задерживать торопящегося человека, отступил на шаг. Но тут же будто вспомнил что-то: — А церковь, например… Как говорит? Кто из них я?

— Никто, — коротко ответил священник, кивнул на прощание и, воспользовавшись полученной свободой, ушёл по ледовой тропинке, юлящей промеж сосен.

Странная получилась беседа. Выходит, что и Виктор Николаевич, и Виктор, и Витя, и даже Витёк Кувалда — это всё разные никто, каждый из которых он. Вот ведь, коллективчик.

Внутренность больницы встретила Витю тревожным запахом медикаментов и духом неаппетитной диетической кухни.

Молоденькая дежурная уведомила Виктора, что посетителям в «инфекционку» нельзя, но Виктор Николаевич умел быть убедительным, и она сдалась без боя.

Он достал из сумки сменную обувь, переобулся, получил из рук сестры халат и, накидывая его на плечи, решительно зашагал по длинному коридору с рваным линолеумом на полу, выискивая нужную палату.

Варя лежала под капельницей — белая, как не растаявший ещё снег в тени больничных сосен, и спала. Рядом с нею сидела пожилая женщина в белом халате, надетом по всем правилам, а не накинутом на плечи. Стало быть, санитарка или лечащий врач.

Увидев Виктора, она молча, но зато выразительно, выпучив глаза, замахала руками: сюда нельзя, мол. Потом перешла с языка жестов на сиплый шёпот и возмущенно объяснила, что она врач, и что Виктору здесь делать нечего.

Виктор Николаевич знаком вызвал её в коридор и выведал из неё всё, что считал нужным. Оказалось, что у Вари несварение и непроходимость кишечника, вследствие чего тяжелое отравление, анализы покажут, какое именно. Но, предположительно, виной болезни явились несвежие пельмени.

Смог Виктор Николаевич добиться и посещения в палате, бороться с дежурным врачом оказалось немногим сложнее, чем с санитаркой на входе. Правда, пришлось быть грубым, не исключая и неявных оскорблений и угроз вышестоящим руководством, в котором у него были кое-какие связи.

Зато сейчас, глядя в испуганные глаза дежурной, Виктор Николаевич понял, почему многие его считали человеком недобрым.

Потому, что он таким и был.

Всю ночь Варежку рвало, она то плакала, то проваливалась в забытье, то молча и изможденно глядела в потолок из-под полуприкрытых век.

Катерина — и сама бледная, как Варя, сидела рядом. Бесполезно прикладывая руку к Варежкиному лбу, поглаживая её по плечу и бормоча неубедительные слова утешения, она только слабела духом и сама едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

Виктор сел рядом с нею, улыбнулся Варе, которая сквозь туман болезни заметила его.

— Папа… — прошептала она и протянула к нему ручку, но не дотронулась.

Витя сам взял её за руку, пригнулся близко к лицу и приложил к своей щеке её горячую ладошку. Он улыбался, чтобы показать ей, что болезнь не безнадежна, что пугаться не надо.

И она почти улыбнулась в ответ.

И от этой ее улыбки у него снова задрожали нервы в грудной клетке, и дыхание потеряло ровность, отчего хотелось вдохнуть побольше свежего воздуха, и не выдыхать до тех пор, пока нервы не успокоятся.

До утра они с Катериной сидели у её постели, молчали, погружаясь в тяжелые раздумья и ужасаясь мыслям, которые из ниоткуда осеняли их усталые головы.

Но к утру Варежке стало ещё хуже, кожа её почти посинела, а ночные врачи уединённо обсуждали с утренней сменой положение дел, да и то полушёпотом, чтобы не испугать и без того напуганных родителей.

Варя уже не глядела никуда, а вовсе не открывала глаз, дышала короткими рывками.

Виктор Николаевич, конечно, легко смог добиться правды от врачей. Впрочем, от жены её утаил по тем же причинам, что и врачи, ибо правда эта была самой жестокой, какою только она умеет быть: Варежка умирала. Её печень не справлялась с таким количеством ядов, и жизнь её теперь зависела только от собственного её стремления жить.

К обходу дежурный врач уговорила Витю уйти, чтобы избежать совсем уж громкого и совершенно сейчас неуместного скандала. И он согласился — он больше не мог быть непробиваемым Виктором Николаевичем — Витя не пускал.