Чтение онлайн

А вдруг с жандармами приехал бы судья, и сказал бы, что Шустрый в своем праве?

Ох вряд ли. Дело не только в разности социального положения дворянина и ремесленника. и не только в том, что Шустрый на нелегальном положении – вполне может быть, что Сынок врёт, с него станется – но не в этом дело, не в этом! Он, Шустрый, действительно не венчан с Полянкой, и нет у него на нее никаких прав. Здесь, в этих весях, еще и нравы какие-то расхлябанные. На юге, где он родился, его бы за такое сожительство сами сельчане бы отвели к судье. Предварительно набив ему морду.

Надо было на ней жениться. Принять местную «правильную» веру, и жениться. Крест и алтарь – они везде крест и алтарь, и, как рассказывали ему в детстве, даже иные короли крестятся повторно, чтобы население не раздражать, как знаменитый Анри Кятр, к примеру.

Прошлого не вернуть, о повторном крещении нужно было думать раньше. Нужно что-то делать прямо сейчас. Что делать, амичи? А?

Эх! Шустрый поднял глаза к потолку и покраснел.

Ну? – спросила у него его совесть.

Надо бы помолиться, сказал он ей. Попросить прощения у Всевышнего.

Нельзя, сказала совесть.

Почему, спросил он.

Стыдно, сказала совесть.

Стыдно просить прощения у Бога? Умолять нижайше о прощении? Ползать, причитать – пожалуйста, прости меня? Стыдно?

Да, стыдно, сказала совесть. Ужас как стыдно. Что ты наделал, Шустрый, дружок мой, что сотворил! Беззащитную женщину продал, судьбу ее дальнейшую оценил в две недели работы своей у Ресторатора. Пятнадцать денариев. Где ж это видано.

На пятнадцать денариев много можно купить, возразил Шустрый, плавая в вязком стыде.

Да, много, саркастически сказала совесть. На половинку денария серебром тоже много всякого можно купить. Жила себе женщина, жила. Зла особого никому не делала, сына неблагодарного растила, тут являешься ты, брюхатишь ее, а потом продаешь. Дочь без материнской ласки оставляешь, сына без материнской оплеухи. Увезут ее, а ты пойдешь искать кормилицу.

Я ничего не мог поделать, возразил Шустрый. Так вышло. Нет, ну правда – вышло так. Что я мог сделать? Ничего я не мог сделать.

Ты уверен, спросила совесть.

Нет. Но хотелось бы обратиться к Всевышнему.

Стыдно, сказала совесть.

Но что-то нужно делать прямо сейчас. Что-то такое, чтобы не было стыдно перед Ним. Прямо сейчас.

Сейчас надо идти домой. Не ждать тут на сеновале любовницу, а идти домой.

А дома что?

Он представил себе Полянку. Полянка как Полянка. Он представил себе Малышку. Малышку жалко. Заберут Полянку, придется Малышку одному растить. С помощью Пацана. Он представил себе Пацана, и ему стало не по себе. Он вдруг понял, что не сможет смотреть Пацану в глаза. Можно все свалить на подлых вышестоящих, на Сынка, на Барыню – Пацан бы поверил, и стал бы вместе с Шустрым сокрушаться, и тогда Шустрому пришлось бы – черт его знает, застрелиться, что ли? Украсть у Сынка его дурацкий пистолет, и застрелиться, как подобает солдату, у которого нет другого выхода.

То есть, струсить. То есть, отвести глаза – не смотреть. Но куда их отведешь, если Бог – везде? Куда ни посмотри, от Его взгляда не убежишь. Если даже Пацану не можешь в глаза смотреть, то Богу – тем более, сказала совесть.

А Сынок, между прочим, подсказала совесть, ни в чем формально не виноват перед Богом.

То есть как, возмутился Шустрый. Такая сволочь – и не виноват?

Не виноват, подтвердила совесть. Полянка – его собственность. Поэтому он может поступать с Полянкой, как ему удобнее. Вот если бы ты, Шустрый, был женат на Полянке…

Опять! Опять все упирается в это.

Хорошо, подумаем в этом направлении. Если то, что говорит Сынок о законах государства – правда, то, женившись на Полянке, Шустрый бы стал его, Сынка, собственностью. Кому от этого стало бы легче? Приятнее? Утешительнее?

Да, сказала совесть, но в то же время Полянка была бы твоею, Шустрый, собственностью. Вассал моего вассала. И, уведя Полянку от тебя, дружок мой Шустрый, Сынок бы творил беззаконие с точки зрения этики небесной, которая превыше всех земных, и грех был бы на Сынке, а не на тебе, Шустрый. Понял, дурак?

Он вздохнул, спрятал ассигнации в карман, вылез на свет Божий, и зашагал к дому, щурясь на закат.

По пути он, поддавшись смутным каким-то мыслям, повернул, и вскоре оказался возле барского мезона. Смеркалось. В саду сидели Барыня и Сынок, на плетеном столе горела свеча. Сынок курил сигару, а Барыня раздраженно пила что-то из хрустального бокала и отгоняла ладонью от лица сигарный дым. Шустрого они не заметили. Он встал неподалеку, прислонившись к дереву. Поразило его, что разговаривали сын с матерью на его, Шустрого, наречии, и при этом, в отличие от сына, прононс у Барыни был явно не столичный – растянуто-провинциальный, южный, будто бы родом она из одних краев с Шустрым.

– Совершенно незачем считать меня дурой, – говорила Барыня.

– Вовсе нет, мутер.

– Заткнись. Какие актрисы из наших коров! Я сама из актрис, ежели на то пошло! И брат мой до сих пор актерствует – там. (Она показала рукой на закат). Вовсе не в театр собираешься ты их везти. Последнему полотеру понятно, что театр этот называется по-другому.

– И что же?

– А то, что мера эта крайняя. А ты вовсе не человек крайностей. Значит, что-то случилось, что-то ты скрываешь, если хочешь, меня не спросясь, половину наших баб сдать в бордель и получать от этого доход. И самое верное, что предполагается – имение ты проиграл в карты. Так ведь, скажи?

– Так.

– И долг оплатил, воспользовавшись услугами ростовщика.

– Да.

– Тебе не следовало этого делать.

– Больше неоткуда было взять.

– Я не об этом.

Сынок аж закашлялся.

– Что вы имеете в виду, мадам? – спросил он.

– Ты знаешь.

– Я дворянин, – веско сказал он. – Я не мог не оплатить карточный долг, это не принято.

– А мне что за дело! Ты меня – и себя тоже – по миру пустил. Это дело с борделем – тебя облапошат, обдерут.