Чтение онлайн

– Есть что-то общее, – сказал он.

– Ты ей об этом не говори, – наставительно сказала Полянка. – Бог с ним, с отцом ее. Что он себе выбрал то и выбрал, никто его осуждать не волен.

– Особенно выбирать не приходилось, – заметил Барон.

– Ну конечно, конечно, – согласилась Полянка. – Какой же может быть выбор? Человек женатый, семейный, да вдруг на войну! А потом к нам попал. Ну и решил вернуться к жене и детям – как же за такое можно осудить?

– Какой жене? К каким детям? – спросил Барон недовольным тоном. – Что ты, маман, такое говоришь?

– Ну как же! Я все знаю, все знаю! Не бойся! Вот только видеть его не хочу, а так – пусть живет себе счастливо.

Барон посмотрел на Полянку в упор.

– Мам, – сказал он. – Шустрый погиб в «Битве Народов». Почти двадцать лет назад.

– Как это – погиб? Ты что? Да как же это … Ты меня таким образом успокоить решил? Зачем мне такое спокойствие? Это жестоко! Он мне сам письмо написал.

– Письмо?

– Да. Оно у меня в сундучке хранится. Вон, видишь, сундучок? Вот в нем оно и лежит. А ты говоришь – погиб он! Зачем ему погибать? Хороший человек, пусть живет.

Барон приподнялся, протянул руку, и переволок сундучок на сидение.

– Покажи-ка письмо, маман.

Поглядев на него удивленно, она открыла сундучок, отодвинула в сторону бумаги и бижутерию, и вытащила письмо, пожелтевшее от времени.

– Я уж его наизусть знаю, – сказала она. – Пишет он мне все как есть, ничего не утаивая. Но, – спохватилась она, – тебе читать его нельзя, он мне написал, это личное!

– Дай-ка его сюда.

– Нет, не надо.

Она спрятала письмо обратно в сундучок и закрыла крышкой.

– Что было, то было, – сказала Полянка. – Осуждать никого не хочу, не хочу омрачать счастье.

Барон кивнул. Потом взял сундучок, переставил, повернулся к Полянке спиной, чтобы не мешала, открыл, вынул письмо и стал читать. Полянка причитала, кричала, плакала, пыталась перелезть через него, зайти сбоку, отобрать письмо, но он удерживал ее одной рукой, и письмо дочитал до конца. И положил его себе в карман.

– Что ты делаешь, что ты! – закричала Полянка.

– Успокойся, – велел ей Барон. – Успокойся, тебе говорят!

– Это мое, это личное, никого не касается!

– Написано очень хорошо, – сказал Барон. – Слог приятный, почерк красивый. Только вот писал это вовсе не Шустрый.

– Перестань, что ты брешешь! Писал! Что это тебе в голову взбрело?

– Не Шустрый это писал.

– С чего ты взял!

– А он писать не умел. Грамоты не знал.

Полянка посмотрела на него испуганно и стала вытирать слезы рукавом.

– Как не знал? – спросила она ошарашенно.

– Так. Столяр он был. И повар еще. Зачем ему грамота? Цифры разбирал кое-как. А читать и писать не умел.

– Ну значит кто-то за него написал. Он говорил, что писать, а другой писал. Отдай письмо.

– Отдам, но не вдруг. Позже отдам.

Мода на постройку роскошных гостиниц распространилась во время оно во все веси, новые здания, предназначенные для приема и квартирования обеспеченных гостей, спешно строились то тут, то там, несмотря на военные действия и шаткость курса обмена валюты. В некоторых гостиницах имелись даже, для особо эксцентричных особ, большие деревянные корыта: дно и стены корыт покрывались простынями, затем корыто по требованию гостя наполнялось подогретой водой, и четверо отельдинеров, взявшись за специальные поручни, доставляли корыто в номер. Таким образом, за отдельную (немалую) плату гость мог омыть плоть свою в любое время суток.

Ночные вазы менялись в номерах ежедневно, отхожие ямы во дворах, куда выплескивали их содержимое, плотно прикрывались деревянными и жестяными щитами.

Когда год назад Барон собирался в северную столицу, рекомендованы ему были три гостиницы. Он выбрал первую, именем «Имперская», когда увидел в вестибюле на стене портрет Шустрого в одежде и доспехах некоего абстрактного римского императора, а может просто легионера. Как портрет попал в вестибюль он не знал, и справки наводить не стал. Возможно где-нибудь, в одном из номеров гостиницы, висит также и портрет учёной горничной Мышки, подумал он.

А было так:

Настали у Художника трудные времена, и он, будучи человеком импульсивным, одним махом снес все свои законченные запасы к Ростовщику-Иудею, тому самому, который когда-то отказался давать Сынку в долг сто пятьдесят тысяч, и направил к Опасной Личности. Купив у Художника несколько холстов, Ростовщик быстро их пристроил, с немалой выгодой для себя. Римского императора – в гостиницу, а Святую Екатерину – в кахволический храм на главной улице города.

Барон не счел нужным сообщать сводной своей сестре, что на самом видном месте в вестибюле висит портрет ее отца. А сама она не обратила внимания. Мало ли картин висит на стенах. Жених, правда, заинтересовался было, поскольку сам был художник, но вскоре решил, что стиль у автора портрета какой-то очень уж патриархальный, слишком аккуратные везде мазки, и композиция не очень.

Невеста и Жених лакомились сливами из вазы для гостей, и одновременно поднялись с кресел, когда портье, сыпя любезностями и кланяясь, ввел в вестибюль Барона и какую-то толстую не то мещанку, не то и вовсе крестьянку в вычурной «этнографической» шали. Жена Пекаря, Хохотушка, вполне устраивала Невесту в роли мамы, существовали меж ними взаимопонимание и привязанность, но редко встретишь женщину или мужчину, которым не любопытно хотя бы посмотреть на «всамделишную» свою родительницу. Невеста рисовала в своем воображении портрет матери, представляя ее себе представительницей высших слоев демимонда – по-своему элегантной, вмеру расчетливой дамой в роскошной шляпе, модном платье и перчатках – Ивушка как раз бы подошла на эту роль. Увидев крестьянку в дурацкой шали, переваливающуюся, суетную, Невеста слегка испугалась, и даже хотела убежать и спрятаться в номере, но присутствовал Жених, и было неудобно перед ним проявлять слабость. Светски улыбаясь, Невеста пошла навстречу Полянке.

– Это она? Она? Малышка? – почти закричала Полянка, оборотясь к Барону.

Барон кивнул.

Полянка бросилась к Невесте, задыхаясь, плача, и раскрыв объятия. Невеста совладала с собою и позволила себя обнять, и терпела, слегка пригнувшись, пока Полянка, ниже ее ростом, покрывала ей лицо поцелуями, привстав на цыпочки, держала ее за щеки ладонями, плакала, и снова целовала. Продолжалось бы это еще очень долго, но Барон вмешался, взял Полянку за плечо, и сказал:

– Ну, хватит, маман, успеешь еще.