Чтение онлайн

Трр-трр-трр!.. Проклятый звонок!

Иван медленно приподнялся, опять зажег лампу, опять надел ливрею и пошел отпирать двери.

– - Конторе Пфирзига, из Либавы, из Ельца, из Царицына две,-- говорил угрюмый старик-телеграфист, бросая на стол одну за другой телеграммы.

Иван молча расписался в получении и молча проводил телеграфиста.

"А куда деваться-то? Где лучше-то?
– - раздумывал опять Иван, лежа в своей каморке.-- Вот хоть бы их взять. Вон старик, а поди бегай ночью-то по слякоти".

На этот раз спокойно исполненная обязанность и пришедшее на ум соображение, что ведь Пфирзиг платит ему за прием телеграмм шесть рублей в месяц, подействовали на Ивана успокоительно, и он скоро заснул.

Снится ему, что он перед праздником обметает каменный сводчатый потолок своей каморки,-- он давно об этом думал, потому что на серой масляной краске, в которую выкрашены потолок и стены, накопилось уже довольно и копоти, и пыли,-- и вдруг он видит, что отсыревшая под краской штукатурка начинает осыпаться, а за ней вываливается камень, другой, еще, и, наконец, весь свод с страшным грохотом обрушивается на него. Один из камней ударяет его в голову, и от боли Иван просыпается. Он продолжает чувствовать эту боль в затылке, в висках, он не может оторвать головы от подушки, а грохот падающих кирпичей становится все громче, ужаснее...

– - Швейцар, да отопрете ли вы наконец!
– - слышит он сквозь двери чей-то недовольный голос, сопровождаемый резким ударом каблука в дверь.

Иван вскакивает, торопливо зажигает лампу, одевается.

– - Помилосердуйте, швейцар,-- встречает его упреком молодой человек, квартирант, провожающий со свечой в руках своих гостей,-- вы спите так, что вас пушками не разбудишь, а тут дамы целый час в швейцарской ждать должны.

Швейцар извиняется и плетется отпирать двери.

– - Боже мой, какая ужасная погода!
– - восклицает одна из дам, молодая изящная блондинка.-- Как мы поедем, maman?

Она останавливается у открытых дверей и не решается выйти на улицу.

– - Какая досада, не взяли зонтика, а у тебя и платка на голову нет,-- нерешительно произносит старушка.

– - Кто же мог предвидеть, что погода так скоро переменится. Впрочем, что ж -- до дому недалеко.

– - Это мы все сейчас же устроим,-- вмешивается молодой человек.-- Швейцар, поднимитесь к нам и скажите нашей Аннушке, чтоб она дала вам мой большой зонтик, мой плед и спросила бы у мамаши теплый платок для Елены Семеновны, покрыть голову. Скорее!

– - А есть ли еще извозчики?
– - спрашивает, спохватившись, старушка.

– - Не беспокойтесь,-- отвечает молодой человек,-- я посылал Аннушку, и извозчик уже ждет. Впрочем, можно убедиться. Швейцар, погодите: подите сначала взгляните, тут ли извозчик.

Иван, уже поднявшийся несколько ступенек по лестнице, спускается назад и выходит на улицу.

– - Извозчик ждет,-- докладывает он, возвращаясь.

– - Ну, идите же скорей наверх. Смотрите не забудьте: мой зонтик, плед и платок.

Иван поднимается в пятый этаж. Каждая ступенька отзывается в его больной голове ударом молота, а ступенек -- сто.

Молодой человек и дамы продолжают начатый разговор.

– - Итак, Николай Николаевич, в мае мы ждем вас в Венеции, а если не захватите, то в начале июня в Лозанне.

– - Непременно, непременно. За Венецию не ручаюсь, едва ли успею вырваться отсюда, а с июня и до осени я ваш неизменный спутник.

– - Ну, какой вы нехороший,-- надув губки, говорит блондинка,-- а я хотела с вами в гондоле кататься.

Молодой человек виновато улыбается.

– - Я постараюсь, постараюсь; но, вы знаете, это не от меня зависит, а от моей службы. Зато мысленно я буду сопровождать вас в Венеции на каждом шагу. Кстати, когда будете осматривать там старинные тюрьмы, то посмотрите на дверях тюрьмы Марино Фальери1 уцелели ли мои инициалы, написанные карандашом.

– - Вам так понравилось это помещение, что вы начертали на нем свой герб,-- усмехнулась блондинка.

– - Ах, Елена Семеновна, какое это ужасное помещение! Боже мой, боже мой! Это просто каменный мешок. Знаете, там так тесно, что если лечь, то даже вытянуться нельзя как следует. И совсем, совсем темно! И люди проводили там по нескольку лет, иногда целую жизнь! Ужасно! Какие были варварские времена! Вы непременно, непременно посмотрите.

Зонтик, плед и платок принесены.

– - Il faut lui donner quelque chose {Надо ему дать что-нибудь (фр.).},-- говорит старуха, беря от швейцара зонтик и опуская руку в карман.

– - Non, non,-- противится молодой человек,-- c'est mon affaire, je m'en charge {Нет, нет... это мое дело, я возьму на себя (фр.).}.

Он помогает блондинке закутать голову пуховым платком и провожает дам до дверей, от которых потом быстро отскакивает, боясь простудиться. Швейцар усаживает дам на извозчика и покрывает им ноги пледом. А молодой человек, уже начиная подниматься по лестнице, вдруг вспоминает, что он хотел дать quelque chose {что-нибудь (фр.).} швейцару. Он приостанавливается. "Не спускаться же из-за этого?.. Du reste, ces gens-la ont leurs appointements" {в конце концов, этим людям платят (фр.).},-- решает он и легко вбегает к себе в пятый этаж.

Иван не успевает добрести до дверей своей конуры, как раздается треск звонка, и надо снова идти отпирать.

С досадой узнает Иван сквозь стекла наружных дверей знакомую фигуру жильца третьего этажа. Это барин хороший, обстоятельный и всегда, когда возвращается ночью и будит швейцара, дает ему двугривенный; но у него свои правила: если во время его прихода в швейцарской был огонь и, следовательно, швейцар не спал,-- он двугривенного не дает. Стоило Ивану одной минутой ранее успеть спуститься с лампой в свою конуру,-- пришедший жилец не увидал бы огня, и двугривенный был бы в руках Ивана. Теперь же этот господин, зная, что не он разбудил швейцара, опускает приготовленный уже двугривенный назад в карман и спокойно поднимается к себе, пока швейцар светит ему снизу лампочкой.

Иван снова на своей убогой постели; ему холодно, он корчится, мечется, прикладывает руку к больной голове; ему тошно, кашель душит его, мысли путаются. Он чувствует, что вместе с кашлем идет из груди что-то теплое. Это кровь. Он уже знает это и равнодушно отплевывается. Но усталость берет свое, и он начинает забываться, как вдруг -- его точно ножом по уху резнуло -- опять проклятый звонок.

Глухой стон вырывается из груди швейцара, но делать нечего; он поднимается, зажигает лампу, надевает ливрею и тащится к дверям. Подойдя, он сквовь зеркальные стекла не видит никого на улице, и горькая догадка закрадывается ему в голову. Однако он отпирает дверь и выглядывает на улицу. Ни души!