Чтение онлайн

«Колдуны для сельского мира – нарушители социальных и религиозных норм, и, напротив, нарушители этих норм легко приобретают репутацию колдунов. Неслучайно колдовству семантически близки другие прегрешения против общественной морали: воровство, сексуальная распущенность и т. п…

В мотивах быличек „У колдуна много подруг“ и „Колдунья привораживает мужчин“ мы можем, с одной стороны, усмотреть дублирование и усиление признаков „колдун как угроза обществу“ и „колдун – грешник“, с другой – результат примерно таких рассуждений: если эти люди не боятся нарушать моральные нормы, не боятся греха и общественного осуждения – значит, они имеют для этого силу…» (т. ж., с. 121).

Когда сейчас по России проходят всяческие антисектантские процессы и травля экстрасенсов и колдунов, их суть сводится именно к тому, чтобы приписать любым сильным людям склонность к нарушению нравственных устоев общества и сексуальной распущенности.

Сексуальная распущенность очень занимает борцов со свободой совести, очевидно, являясь предметом особой зависти. И не только потому, что человек, подвергающий себя сексуальной аскезе, постоянно думает о противоположном поле, но и потому, что любая аскеза налагается ради обретения силы. А сила в том, что человек любвеобилен, очевидна, поскольку ведет к продолжению жизни.

Достаточно вспомнить знаменитую «Золотую ветвь» Фрэзера и описанных им царей-жрецов, которые могли править лишь до тех пор, пока их личная производительность и любвеобильность обеспечивала производительность природы и выживание племени.

«Тот же смысл может быть выражен и в соматическом коде, когда сильные колдуны ассоциируются с избытком жизненной силы (для их описаний характерны такие признаки, как высокий рост, дородность, могучий голос, густые волосы, крепкие зубы, плодовитость, энергичность, ум), слабые – с недостатком (хромота, кривизна и другие физические недостатки, бедность, психические отклонения)» (т. ж., с. 122).

Колдун – слово, быть может, и старое, но сохранившееся лишь как заменитель тех имен, что использовались в древности. И мы с очевидностью можем говорить, что в этом имени и отношении к нему просматривается деградация некогда сакрального понятия о жречестве и культах плодородия. Основное, что должны были давать эти культы, – гобино, или избыток сытости. Именно с этим боролось новое жречество, приписывая сытость и довольство дьявольской помощи и насаждая воздержание, как приобщенность к новой вере.

«В демонизации „избытка“ также нет ничего необычного, чему можно найти много примеров в истории мировой культуры. В русской деревне „избыток“ интерпретируется как следствие колдовской практики по нескольким причинам.

Во-первых, из-за стремления объяснить неравенство там, где в идеале должно быть равенство (что свойственно земледельческим сообществам…), во-вторых, из-за связанных с этим стремлением негативных чувств (зависти, обиды, ненависти), в-третьих, из-за христианского мировоззрения, среди черт которого – отрицательное отношение к богатству и власти, идеализация смирения и блаженной бедности.

Характерно, что один из способов противостояния колдуну связан с ликвидацией избытка – нанести материальный урон его хозяйству, выбить зубы, остричь, пустить кровь (из всех частей/субстанций тела именно зубы, волосы и кровь воспринимаются как средоточие жизненной силы)» (т. ж.).

Насчет волос, конечно, можно и поспорить, поскольку лысина и даже искусственная тонзура во многих культурах считалась необходимой как раз для связи с силой, однако в целом это очень верно и сохраняется как способы борьбы против появления в русском обществе сильных людей и в наши дни.

Этнографически зафиксированное отношение современных людей к колдовству в действительности свидетельствует лишь о том, что осталось в самом поверхностном слое памяти о некогда величественном здании человеческого Знания о природе и человеке. Однако эти свидетельства крайне важны для того, чтобы понимать свидетельства средневековые, сохранившиеся как в русских, так и в европейских источниках. Начну с последних.

О средневековой магии писали очень много, так много, что это нельзя объять в одном небольшом исследовании. Поэтому я ограничусь одной поздней работой, в которой автору удалось обобщить исследования предшественников. Это книга историка Юлии Евгеньевны Арнаутовой «Колдуны и святые. Антропология болезни в средние века».

Этнография показывает, что люди, сталкивающиеся с колдунами, склонны приписывать их возможности некой Силе – нечистой или святой. Иногда это звучит как «силы» – «силы небесные», что подталкивает к видению Силы как обладающих силой существ. Именно так средневековый человек видел и болезни.

«Болезнь противоречит нормальному, здоровому состоянию, в ней есть нечто такое, что самому человеку чуждо, враждебно, поэтому мифологическое мышление воспринимает ее как независимую силу, обладающую собственной активностью. Откуда приходит эта сила, какое место определил ей человек в своих представлениях о строении мира?» (Арнаутова, с. 35).

Для ответа на этот вопрос приходится вглядеться в устройство мышления средневекового человека, который видел мир, как в древности, когда он состоял из нескольких частей – Нижней, Средней и Верхней. Мир людей был закрыт для существ из других миров и в силу этого устроен определенным образом, что давало людям спокойствие. Внешний мир, особенно Нижний, был миром хаоса, откуда в наш мир могли проникать враждебные человеку существа.

«… „чужой“ – внешний, неосвоенный мир, в котором сосредоточены силы, в обычных условиях неподвластные человеку – боги, умершие предки, существа низшей мифологии, природные силы и т. п.» (т. ж., с. 35).

Именно эти существа и получают иное имя – силы, что необходимо принять и осознать как прямой перевод большей части использования понятия «сила» в средневековых источниках. Однако именно они меня не интересуют. Мне важна та Сила, которой может овладеть устремленный человек. Ее можно назвать жизненной. Эта сила, безусловно, существует и признавалась и средневековым человеком.

Арнаутова использует для описания этой силы почти буквально те же выражения, что приводила Христофорова для описания русского колдуна: