Чтение онлайн

После ужина пошли в сад — большой и запущенный. Звезды уже блеснули на томно-сером фоне безоблачного неба, пророчившего на завтра знойный день. Легкий ветер, приносивший с луга залах свежего сена, мягко шелестел дремавшими листьями старых лип и тополей.

— Как хорошо, — заговорила Валентина вполголоса, — как давно не видела и этого. Ведь я с детства не была в деревне.

— Ну, вы не долго восторгались бы деревней, — заметил Алексаша. Он с удовольствием чувствовал, что, благодаря красному вину, всякое смущение прошло, и он, как всегда, мог держать себя развязно.

Она, прищурившись, взглянула на него.

— Отчего?

— Ну, потому, что это не Петербург, не Ницца, не Крым.

— О, я очень равнодушна и к Петербургу и к Ницце. Крыма я не знаю. Что это, сторож? — спросила она, услышав мягкий и частый стук, доносящийся издали.

— Оно и видно, кузина, что вы не знаете деревни; это — аист. Он стучит клювом, с и a итого позволения.

— Аист! Я, кажется, никогда но видала аиста. Да! отчего — кузина?

— Потому что троюродная племянница было бы слишком длинно. Может быть, вам неприятно?

— О, мне решительно все равно. Кстати, что вы из себя изображаете?

— Молодого человека приятной наружности.

— И больше ничего? — спросила она, вглядываясь в него близорукими глазами, словно желая проверить его отзыв о собственной внешности.

— Пока ничего.

— А со временем?

— Со временем много. Я мечтаю о славе, которая раскрыла бы мне двери вашего салона.

— А у вас какие таланты?

— Пока никаких. Писал стихи, но впрочем, бросил. А в вашем салоне каким дарованиям отдают предпочтение?

— У меня нет салона. Впрочем, собираются иногда литераторы, художники. Папа со всем миром знаком.

— А у вас какой талант?

— Я рисую.

— Хорошо?

— Недурно.

— Скромность есть украшение добродетели.

Валентина не отвечала. Они шли быстро, и Бобылевы с Нилом Ниловичем давно отстали от них.

— Завтра вы произведете смотр, кузина.

Она вопросительно взглянула на него.

— Завтра воскресенье и к нам съезжаются ближайшие соседи. Так заведено искони. Наша семья издревле славится гостеприимством. А вам мой папан понравился?

— Папан?

— Я так с нынешнего дня отца называю. Мне маменька настрого приказала, чтобы по случаю вашего приезда ее «маман» называл. Ну, так я вот его… Он хороший старик, ничего, хоть и с придурью.

— Оригинальный отзыв об отце. С какою же придурью?

— Perpetuum mobile изобретает.

— А! Ну, а maman?

— Маман не столь симпатична. Если вы хотите ей понравиться…

— О, я не стремлюсь к этому.

— Ну, а если вдруг застремитесь — так пособолезнуйте ей об ее здоровьи.

— Она больна?

— Здорова, как бык. Но обожает, когда ее считают больною.

— Однако, кузен, вы из стремления к оригинальности не слишком выбираете выражения.

— Вы очень скучаете тут.

— До чрезвычайности.

— Осенью в Петербург?

— Как это вы угадали? Да, собираюсь, если подготовлюсь к экзамену. Хочу прямо на третий курс института инженеров махнуть. Не знаю только, допускается ли это.

— А я еще меньше. Ну пора и домой. Я устала.

Они пошли назад. За ними двинулись и старшие. Бобылев очень обрадовался окончанию прогулки. Супруга его делала вид, что очень утомилась, но Нил Нилович не замечал этого.

— О, биржевая игра имеет свои тайны, — говорил он вдохновенно. — Тут нужен особый нюх, талант нужен, — иначе в них и не проникнешь. Да вот Зейбиц — так себе жидок — а у него теперь шестьсот тысяч. И будь у меня время, у меня было бы миллион! Да, да, не возражайте, — еще оживленнее заговорил он, хотя никто и не думал возражать — да вряд Бобылевы и слушали его. — Нет, не спорьте, миллион, не больше и не меньше. Но… нет времени! я в семи обществах. День разъезды, ночь работаю…

— Папа, домой! — устало и капризно напомнила Валентина, видя, что он свернул с главной дорожки, ведущей к дому.

— Что? А, да, пора. Устала? Ну, ничего, выспишься — отдохнешь. Так, Геннадий Андреевич?

Бобылев вздрогнул, улыбнулся и закивал головою, так, так, так…

Скоро все разошлись по своим комнатам, и всюду воцарилось молчание. Только аисты будили изредка тишину своим мягким стуком.

Гости начали съезжаться рано. Уже к завтраку приехал земский доктор Хомяков — мужчина атлетической внешности, в очках, хмурый, застенчивый и молчаливый, — с братом, товарищем Алексаши по гимназии, ныне студентом-естественником, крепким широкоплечим молодым человеком с грубыми чертами лица, громадной бородой, кроткими голубыми глазами и конфузливой улыбкой; потом приехала г-жа Пулина — полная дама с дочкой — краснощекой провинциалочкой с нарочито наивными глазами и вздернутым носом — и ближайший сосед Кобылкин, богатый землевладелец, бывший кабатчик, добродушный субъект лет сорока, с красным лицом и подслеповатыми хитрыми глазками.

Бобылев встречал гостей восторженно, Анна Власьевна — благосклонно.

Алексаша — небрежно. Впрочем, с Кобылкиным он поздоровался не без почтительности. Нил Нилович быстро перезнакомился со всеми и был очень мил. Особенно нежно поглядывал на землевладельца из кабатчиков; он узнал уже, что у того один завод дает сорок тысяч чистого дохода. В свою очередь, и Кобылкин, наслушавшись рассказов Нила Нилыча об его петербургских связях, рассказов отчасти фантастических — посматривал, на него весьма благосклонно. Девица Пулина, узнав, что Валентина приехала из Петербурга, что у нее там — салон, с литераторами и художниками, и что она сама рисует — и превосходно рисует, по словам Нила Ниловича, — мгновенно заобожала молодую девушку и прилипла к ней, как выразился потом Алексаша.

— Ну что, Хомяк, какова у меня кузина?

Студент промычал что-то неопределенное.

— То-то, брат! Смотри, не втюрься. Папенька ее намекал уже, что на нее кто ни взглянет, тот и зачахнет от любви. Папенька сей, правда, великий враль — что только он о своей близости к министрам говорил! — ну, а все ж, как хочешь…

— Я от сентиментальностей застрахован, — прибавил Хомяков, стараясь придать лицу свирепое выражение. — И ничего я в ней не вижу!

— Да, строго рассуждая, — натурально… Но есть в ней что-то… ядовитое. На других не похожа. Другие — этакие, понимаешь, красные, густые — а она — чужая и того… Тьфу ты, выразить не могу.