Чтение онлайн

Боль действительно усилилась резко, пульсировала в висках.

Чайник смотрел на меня, смотрел и говорит:

— Ну ладно, раз такое дело, давай тебя полечим…

Исчез и через несколько секунд вернулся. В руке портфель. И говорит тоном фокусника:

— Оп-ля! — и достает из портфеля бутылку «Старки».

— О-о, — говорю, — где взял?

— Места знать надо! Давай, — говорит, — по маленькой, за твое выздоровление.

— А запах? — говорю я.

Но Чайник — малый находчивый и запасливый.

— Не боись, — говорит, — у меня такие китайские таблетки заедрательские есть, любой запах отбивают.

Я стал колебаться. Говорю:

— Ты знаешь, врачи меня все время просят: полегче с этим делом…

— А кто предлагает потяжелей? — хохочет Чайник. — Мы с тобой именно что полегче… Легко так выпьем!

Я все еще колебался. Но Чайник настаивал:

— А если по капельке, а? А если по капелюшечке?

Сдался я. Говорю:

— Ладно, если только по капельке.

Чайник, он только впечатление производит легкомысленное. А на самом деле и опер отличный, и с бумагами умеет работать. И главное — товарищ хороший. Без ложного, скажем так, пафоса.

Выпили мы с ним по капельке. Выпили по второй. А потом он бутылку запечатал, в портфель спрятал и в свой отдел унес. А меня уже понесло. У меня же проблема — остановиться не могу. И вот я за ним бегу как мальчишка, прошу, умоляю даже, чуть не на колени готов встать — прошу еще хотя бы по одной налить. Но он ни в какую. Я, говорит, тебе не враг. Я же вижу, еще добавишь, и развезет тебя капитально. Что твой Михалыч скажет?

Ну, этот аргумент на меня подействовал, конечно. Но сижу я хмурый, о рюмочке мечтаю. Закрываю глаза и мысленным взором ласкаю ее, родимую. Мысленно себе представляю, как я ее, дорогую мою, раз! И счастье по телу разливается.

Страдал я, страдал, потом вроде отпускать стало. Чайник говорит: пойдем, курнем. Так я же бросил, говорю. А может, лучше тебе закурить снова, говорит Чайник и сигарету протягивает. Настоящую, грузинскую. Понюхал я ее — вот это да, не залежалая, как чаще всего бывает, а свеженькая, ароматная.

Ну, делать нечего. Предупредили мы Лидку, чтобы она временно все звонки принимала, а сами пошли на лестничную клетку — на ту, правую, где курить разрешено, где пепельницы стоят. Только стулья почему-то оттуда убрали. А раньше и посидеть можно было.

— Говорят, что грузины только для России их теперь и производят. А сами все уже давно завязали, но, думаю, брешут, — сказал Чайник.

Стоим у окна. Чайник курит. А потом вдруг решил, черт с ним, закурю и я. Раз выпить толком нельзя. А то что же это получается? Пить — ни-ни, дома жена злющая, следит внимательно за передвижениями… Значит, по другому делу — тоже ни-ни… Только и остается, что закурить.

Ух, и хорошо, должен сказать, сигарета пошла!

Затягивался я с наслаждением, глубоко, стоял и в окошко смотрел. Вдруг вижу: во внутренний двор большущая черная машина въезжает. Говорю Чайнику:

— Гляди-ка, кто-то из шишек.

Смотрим: батюшки-светы — выходит из машины дама, вся из себя. В красном платье каком-то обтягивающем, сразу видно, что фигура — высший класс. Даже отсюда, с шестого этажа, видно.

Я просто ахнул. Вслед за дамочкой два лба здоровенных трюхают. Охрана, ясное дело. А во дворе-то пусто совсем, все на молебне. Дамочка не спеша через двор идет, я стою, любуюсь, думаю, хоть бы она подольше так шла. Красиво получается. Только лбы, за ней прущиеся, слегка раздражают. Лишние они в этой картинке. Но потом — раз, и женщина исчезла, видно, в основное здание вошла.

— Видал? — говорю я Чайнику. — Как хороша! Вот такой бы пару палок кинуть! Представляешь: лежишь с такой. Палочку кинул, потом чашечку кофе выпил. Потом еще палочку. Потом еще кофе. Вот это жизнь.

— Тише, тише, — почему-то испугался Чайник.

Я хотел ему объяснить, что это я так, теоретически.

— Но вообще, — говорю, — странно! Что же это за дама может так вот разъезжать в такой машине и с такой охраной? И потом по Комитету свободно расхаживать? Кто же она такая может быть?

Чайник хмыкнул. То есть, я так понял, он догадывается, кто. Гипотеза на этот счет у него имеется. Но почему-то озвучивать не хочет. Я стал приставать к нему, скажи, да скажи, он ни в какую, только смеется. И вдруг слышу: шаги внизу, на лестнице. И не простые. Это не обычные проверяющие бегают, уклоняющихся от молебна без уважительной причины вылавливают. Нет, это женские каблучки цокают. А за ними — бух-бух — тяжелые шаги мужские. Не иначе, думаю, дамочка та самая поднимается с охраной. Ну да, думаю, лифт в корпусе со вчерашнего дня сломан, все никак починить не могут, опять китайские запчасти кончились. Гадаю: неужели до нашего этажа дойдет? Пока мы сообразили, что она уже пятый прошла, поздняк метаться было. Женщина в красном уже на наш этаж поднималась. Охранники следовали за ней на почтительном расстоянии.

Я обернулся, хотел только вполглаза на нее взглянуть. Но куда там! Как увидел, так просто все забыл. Какие, на фиг, вполглаза! Стою, таращусь неприлично и даже не пытаюсь взгляд отвести. Потому что волосы у нее золотые, какие только в кино бывают. Пушистые, густые, по плечам струятся. А глаза — это просто умопомрачение какое-то. Ну и все остальное тоже. Но до остального не доходишь, потому от глаз физически оторваться невозможно. Есть такая детская игра — «море волнуется — раз». Где тебе кричат: замри, отомри. Вот мне кто-то крикнул: замри. А отмереть забыли скомандовать. Так я и стоял неподвижно, заколдованный, не то что сдвинуться с места, а даже пошевелить рукой или ногой не мог. А она шла мимо совершенно невозмутимо. Посмотрела, правда, на нас очень внимательно. На мою сигарету почему-то уставилась. Будто сигарет никогда не видала. Я бы и дальше стоял столбом, но Чайник первый сообразил, сказал: «Добрый день!» Тут я тоже опомнился, буркнул: «Здрассте…»

Она кивнула задумчиво. Прошла мимо. Поворачивая на верхний пролет лестницы, ведущий на седьмой этаж, вдруг опять обернулась. Смотрела секунду — но теперь только на меня. И у меня от этого взгляда все внутри куда-то провалилось. Говорят — сердце в пятки уходит. А у меня в тот момент и сердце, и все остальное тоже ушло куда-то. Не знаю, в пятки или еще куда… но куда-то все провалилось. Вот уже и молодцы из охраны скрылись из виду, а я все не мог опомниться, с места сдвинуться, все стоял, как законченный болван. Дыхание не мог перевести.