Чтение онлайн

— Все это, возможно, так и будет, — отвечал ему Вилли, — только вот скажи, на чью поддержку вы, коммунисты, больше рассчитываете: на народ Австрии или на советские танки?..

— Обычно в таких спорах я предпочитал не участвовать. Для меня было главным, что они оба были серьезными противниками нацизма и так же, как я, ненавидели войну. Они оба любили Австрию, обожали свою Вену и сознательно шли на риск, проявляли мужество и стойкость, оставаясь очень скромными, добрыми людьми.

Я постепенно включался в работу группы и теперь основной своей заботой считал по возможности быстрее связаться с нашим разведцентром. Прошло немало дней, прежде чем от Вилли я узнал, что ко мне будет направлен связной. Но когда — он не сообщил.

Рядом с домом Вилли был заброшенный сад, заросший кустарником и высокой травой. Здесь подпольщики прятали свою радиостанцию. Два раза в неделю с наступлением темноты мы приходили сюда с Вилли, для того чтобы поймать Москву. Я записывал сводку последних известий с фронта и переводил ее на немецкий язык. Радиостанция включала в себя и передатчик, Однако с кем поддерживалась связь, мне знать не полагалось.

Знаю только, что если бы эту станцию запеленговали — нам бы всем не сносить головы.

По каким каналам руководство Сопротивления осуществило связь с нашим центром, мне тоже не было известно. Организационная структура нашей группы, а тем более всего движения Сопротивления, была тщательно законспирирована. Долгое время я знал только одного Вилли и через него получал задания. Как и в Эссене, я старался знать о подполье только то, что нужно было для дела. Впрочем, когда я стал участвовать в операциях венских подпольщиков, круг моих контактов расширился.

С Марией я продолжал поддерживать видимость отношений — изредка звонил, но под разными предлогами избегал встреч. И все же мне было искренне жаль ее, на большее у меня не было ни времени, ни особого желания. Позднее в деликатной форме я дал ей это понять, и наша связь прекратилась.

Зимой 1944 года мне пришлось побывать в Кракове, откуда я привез переданные польскими подпольщиками сведения о секретном полигоне для нового оружия гитлеровцев — «фау-I» и «фау-2». Его фашисты намеревались применить теперь на Восточном фронте. Потребовались уточнения полученных сведений.

Мне было поручено узнать состав и место изготовления одного из компонентов горючего, поставляемого на полигон в закрытых контейнерах фирмой австрийского промышленника фон Кеслера.

Ему принадлежал ряд заводов по выпуску парфюмерной продукции, а также по переработке целлюлозы. Часть заводов и сырьевых баз находилась за пределами Австрии. Раздобыть нужные сведения мне посоветовали через его жену, Элизабет фон Кеслер. Она была польского происхождения со стороны матери, родилась в России и знала русский язык. С мужем у нее были весьма прохладные отношения. Фактически их связывал лишь совместный капитал, вложенный в дело. Каждый вел самостоятельную жизнь, имел свой круг друзей и знакомых. Элизабет была вдвое моложе мужа, считалась одной из красивейших женщин Вены, отличалась хорошим вкусом и острым умом. В круг ее знакомых входили видные промышленники, влиятельные чиновники и военные. По воскресеньям она посещала русскую православную церковь, а по средам — эмигрантский клуб, куда попасть можно было только по приглашению.

В ближайшее воскресенье я отправился в церковь. Этот единственный в Вене русский православный храм стал местом, где собирались почти все немногочисленные жившие тогда в австрийской столице русские. В то воскресенье здесь совершался свадебный обряд. Грузинский князь-эмигрант женил своего сына на русской девушке. На молодом князе была белая черкеска с серебряными газырями, на невесте — белое платье с длинным шлейфом, который поддерживали четыре мальчугана, тоже в черкесках, с маленькими кинжалами на поясах. Жених и невеста были молоды и недурны собой. Я оказался словно в старой, дореволюционной России.

Протиснулся внутрь церкви. Услышал церковное пение, вдохнул ни с чем не сравнимый церковный воздух, насыщенный запахом ладана и горящих свечей.

Здесь, на чужбине, было особенно дорого слышать родную речь,

Правда, она несколько отличалась от привычной мне и напоминала скорее слог героев из книг Чехова или Куприна.

Госпожу Кеслер в этот раз встретить не удалось. Позже выяснилось, что она была в отъезде. Но зато я познакомился с сестрами Колесовыми: Лилей, солисткой балета Венской оперы, и Танюшей, ученицей музыкальной школы. Я представился как студент архитектуры. Тут же они познакомили меня со своей матерью, и я был приглашен к ним домой на обед.

Семья русских эмигрантов Колесовых занимала небольшой особняк в северо-западной части города. Глава семейства, известный врач-хирург, заведовал отделением в городской клинике. Он производил впечатление человека смелого и принципиального, открыто говорил о жестокости нацистов, не скрывал симпатии к советским людям и мечтал вернуться на родину. Уже второй раз — сначала в Эссене, теперь в Вене — я говорил с эмигрантом и прямо наслаждался прекрасным, не испорченным, открытым русским языком.

Из России семья Колесовых эмигрировала в Югославию в конце гражданской войны. Перебраться за границу им помог видный полководец Красной Армии. Его ранение могло стать смертельным, если бы не хирургическое вмешательство Колесова. Тот его буквально вытащил из могилы. В Белграде Колесов довольно быстро завоевал признание своих коллег и вскоре стал заведующим хирургическим отделением в одной из больниц.

Жена, в свое время известная петербургская пианистка, первое время выступала с концертами, а после рождения второй дочери, Татьяны, полностью посвятила себя воспитанию детей.

Лиля окончила хореографическое училище и стала солисткой Белградского театра оперы и балета.

Из Белграда в Вену им пришлось перебраться, когда в Югославии во время Второй мировой войны начались жестокие междоусобные стычки.

Хотя Лиля не могла помнить свою русскую родину, она постоянно мечтала о возвращении в Россию. Признаюсь, я советовал им вернуться, не думая о том, какую медвежью услугу, возможно, оказываю своими советами.

Несколько раз я провожал Лилю домой после спектакля. Иногда мы вместе ужинали. У себя дома Лиля охотно позировала мне в театральных костюмах. На память ей осталось несколько карандашных набросков.

Лиля и Танюша все больше привязывались ко мне. Скорее всего, из-за возможности свободно поболтать по-русски. Мне также было приятно бывать у них. Но даже в этом я постоянно должен был себя ограничивать.

В моих контактах с семьей Колесовых и с другими людьми, к которым я чувствовал расположение, мне приходилось воздерживаться от установления нормальных человеческих отношений, хотя бы уже потому, что не хотел ставить их под удар в случае моего провала. Я не имел права на привязанность, не говоря уже о более серьезных чувствах, не мог отвечать откровенностью на откровенность. Вынужден был, вопреки желанию, расставаться с хорошо относящимися ко мне людьми, не объясняя причины. Для меня это было порой самым тяжелым испытанием.

Я понимал, что мои отношения с Лилей могут зайти слишком далеко, а это было ни к чему. В эмиграции Лиля чувствовала себя чужой, тосковала по всему российскому. Немецкий язык знала плохо и не испытывала охоты к овладению им. Может быть, по этой причине избегала связей с местными жителями. Меня, несмотря на конспирацию, сердцем чувствовала русским и все больше привязывалась...

Помня о задании, я как-то заговорил о русском клубе, и тут же получил приглашение сопровождать Лилю и ее мать в следующую среду.