Чтение онлайн

– Стеновский, выйди, пожалуйста.

Лицо Маргариты было белым и слегка перекошенным, как будто ее только что хватил инсульт.

– Сумку возьми, – сказала она и отвернулась, будто ей было неприятно смотреть на Алексея.

– Счастливчик, – хихикнул Кирша, – отдыхать будет.

– Это он! – с торжеством в голосе выкрикнула Кошкина и ткнула в Алексея пальцем. – Я так и знала! Это он листовки разбросал.

В классе вдруг стало необыкновенно тихо. Лена почему-то вспомнила листок с текстом Лешкиной песни и подумала, что надо бы его спрятать в надежном месте, а почему именно спрятать, а не уничтожить, и сама не поняла. Стеновский оглянулся. Ленка опустила голову – боялась расплакаться, а он, верно, подумал, что она от него отрекается. Глупый! Разве она могла отречься от него добровольно? Ну, если велят, если прикажут, запугают, тогда – да. Но ведь, если запугают, это не считается? Ведь так?

Стен взял сумку и вышел. После этого в школе его видели только один раз: через две недели на комсомольском собрании, где исключали из рядов ВЛКСМ.

Все эти дни о нем почти ничего не говорили. Если кто нечаянно упоминал его имя, все замолкали и делалось так неловко, будто помянули умершего. В самом деле, он был наполовину мертвец – изгой, которого выгонят из школы и отдадут под суд. И хотя как несовершеннолетний срок он мог получить только условный, все равно теперь повсюду он – прокаженный. Да и некогда было говорить о таких глупостях – в их экспериментальной школе после окончания девятого сдавали экзамены по математике и физике, так что в июне еще рано было расслабляться.

Итак, прошло две недели. Накануне собрания Кошкина, как комсорг, отправилась вместе с Маргаритой к Алексею домой уговаривать того покаяться и признать свою вину. Маргарита обещала, что Лешку вэтом случае не выгонят. Рассказывали, она даже поругалась из-за него с директрисой. Звали с собой Ленку, но она не пошла, в этот раз проявив удивительную твердость. Вместо нее отправился Кирша. Потом по секрету – то есть всему классу – Кирша рассказывал, что дверь им неожиданно открыл мужчина, очень похожий на Стена, лет сорока. Дальше прихожей они не прошли, а когда отец выяснил цель прихода школьной делегации, то пообещал спустить всех с лестницы, если доброжелатели немедленно не уберутся. Маргарита возмутилась, но настаивать не стала.

– Папаша у него такой же псих, как и сынишка, – резюмировал происшедшее Кирша.

Впрочем, все они немного психовали: и Кирша, и Ник Веселков уничтожили дома все подозрительные бумаги, рукописный журнал и язвительные стишки, в первую очередь все, написанное Лешкиной рукой. Лена не выдержала и сожгла текст песни.

Вечером, накануне того памятного (проклятого?) дня Лена встретила Стеновского на улице. Она первая сказала “привет” и остановилась, разрешая ему с нею заговорить.

– Привет, – отвечал он и улыбнулся, помня, что при встрече нужно улыбаться.

– Как ты? – спросила она, и губы сами собой сложились в противную плаксивую гримасу.

– Нормально.

Никогда прежде она не видела его таким. У него было совершенно мертвое лицо.

– Было страшно? – спросила она.

Он отрицательно покачал головой и вновь улыбнулся одними губами. Она поверила, что ему не было страшно. Он не лгал. Страха не было. Было другое. Он так и не понял, как имэто удалось, но он начал испытывать отвращение к самому себе. К себе как к человеку. К своему телу. К своим рукам. К своему лицу. И своему безмерному одиночеству, которое сделалось неожиданно самым главным, неистребимым пороком. Он подолгу теперь сидел с закрытыми глазами, чтобы не видеть того, что вокруг. Он ничего не мог с этим поделать. Отвращение не проходило. Эти люди виртуозно исполняли свой долг. Они были изворотливы и хитры, они быстро взяли след. Но он не мог назвать их умными, потому что для ума оскорбительно подчиняться изуверству. Ум – это способность смотреть в глубину, а не умение ловко хватать добычу.

– Стен, что с тобой? Ты меня слышишь?

– Вообще-то было мерзко, – признался он.

– Ты знаешь про собрание? – спросила она.

Он все так же молча кивнул и вновь улыбнулся, на этот раз понимающе. Ей больше ни о чем не захотелось его спрашивать, и они разошлись, даже не попрощавшись. Ей казалось в тот момент, что она больше его не любит. Но только одну-единственную минутку, честное слово.

Вообще– то Лена к своим детским годам всегда относилась без сантиментов. Что такое детство? Всего лишь черно-белый рисунок в чужой взрослой книжке, который тебе разрешили покрасить акварельными красками из дешевой коробочки. От тебя зависит так мало, что порой становится противно до тошноты. Разумеется, есть те, кому выпадают счастливые билетики, родители достают им импортные шмотки, им дают карманные деньги без счету, их отправляют отдыхать на юг. Их не отправят на выпускной вечер в самосшитом нелепом платье… Да к черту этих “их”, в конце концов. Что толку рассуждать о счастливых сытых толстомордиках, если ты принадлежишь совершенно к другой категории.

Остается вернуться к тому растреклятому собранию, где Лена так позорно срезалась во второй раз. Конечно, все это было хорошо отрепетированным представлением: и завуч, и директриса постарались на славу. Маргарита смирилась – изменить она уже ничего не могла. Директор руководила неспешно и со вкусом.

Бедная Маргарита – спустя столько лет Лена наконец пожалела ее: Маргарита никогда не скрывала, что Стен – ее любимчик, а тут пришлось участвовать в расправе над ним.

Итак, вернемся к собранию. Собрание – от слова “собирать”, то есть сгребать в кучу все дерьмо и копаться в нем, пока не надоест. Нынче это занятие вышло из моды, а прежде было весьма популярно. Преступник стоял у доски и молчал. Зато Кошкина говорила непрерывно и изображала праведный гнев: индивидуалисту и отщепенцу нет места среди нас. Ее эмоциональность нравилась завучу, и пожилая дама по прозвищу Кобра одобрительно кивала. А Стеновский молчал так долго, что всем уже начало казаться, что он просто оттягивает минуту своего унижения. И его гордо поднятая голова и презрительно поджатые губы – только маска, которую к концу спектакля придется снять. “Спектакль” – так именно подумала Лена.

Она ждала, что он произнесет хоть несколько извинительных слов, ведь должен же он что-то сказать, наконец! И тогда Лена скажет что-нибудь в его защиту. Она пыталась поймать его взгляд, подать ему знак. Но он не смотрел в ее сторону.

“Спектакль”, – усмехался про себя Алексей, разглядывая статистов, сидящих за партами.

Наконец Кобра не выдержала и спросила:

– Что же, Стеновский, ты будто воды в рот набрал. Или совесть замучила?

Алексей повернулся к ней – как будто только и дожидался этого вопроса.

– Вы хорошо отрепетировали пьесу. Но эта не моя роль, та, которую вы мне предложили. Так что играйте без меня. Ведь финал уже известен.

Конечно, он выразился слишком заумно. И директор, и завуч поняли его реплику лишь отчасти. Зато Остряков неожиданно выкрикнул:

– Браво, Лешка! – и зааплодировал.

По классу прокатилась волна оживления, а потом стало очень тихо. Маргарита побледнела. Директриса позеленела. Как они все ошиблись в Алексее! Он был так неровен, так подвержен настроению, так вспыльчив, что, казалось, поддастся малейшему нажиму. А он взял и одурачил их всех.

Лена растерялась. Ну почему бы ей в тот момент не встать и не сказать: “Лешка лучше вас всех, и потому вы не имеете права его судить…” Да, хотя бы так. Не очень умно, но зато верно по сути. Теперь она знает, что должна была так сделать. Но она ничего не сказала, просидела в уголке за партой целый час, уткнувшись взглядом в стену. Ей было стыдно. Что с того? Стыд ничего не искупает.

– Голосуем, – сказала Кобра и махнула рукой, подгоняя Кошкину.

И все проголосовали единогласно за исключение Стеновского из комсомола. И Лена тоже подняла руку.