Чтение онлайн

Рэда с Гретой часто тянуло поговорить. Общались то рисунками мелом – нарочно для этого прибили доску к стене, - то на языке страсти. Но очень не хватало простого разговора, и Грета принялась обучать Рэда дангарскому. Показывала разные предметы и говорила их названия. Он записывал мелом, потом старательно заучивал, оставшись один. Она делала что-нибудь и называла действие, Рэд писал глаголы в другой столбик. Чертовы дангарские глаголы меняли форму от времени, и еще от непойми чего. Но Рэда это не смущало. После той науки, которую он уже одолел, дангарский язык – мелочь!

Вскоре он осмелел достаточно, чтобы выйти за пределы обиходных разговоров. И стал расспрашивать о волнующем: о вере.

– Правда ли, что все у вас сильно верят?

Для пояснения он указал на икону и молитвенно сложил руки.

– О, да! Без веры жить очень тяжело!

– Все верят? И камни, и вольные, и дворяне, и рыбаки?

Он показал цепи на шее, удочку в руках, птичек на мундире.

– Все хорошие люди верят. Бывают бандиты и злодеи, но их мало. У кого светлая душа – тот верит!

– Тогда объясни мне, любимая: в чем проблема вырыть шёнбрун? Я вот напрягся, поверил – и сразу получилось. А все ваши верят с самого детства! Отчего ж никто не выкопал?

Конечно, Рэд не мог сказать по-дангарски так мудрено. Нехватку слов он восполнил жестами: молился Сеятелю, потом копал, снова молился, снова копал.

Грета кивнула:

– Да, да, молились! У многих был такой цуштанд. Один мужик даже голос сорвал – перед каждой лопатой молился. Но не вышло.

Рэд ответил:

– Ты не поняла. Молиться одно, а верить – другое. Я никогда вашему Сеятелю не молился, я и слов-то не знаю.

– Я тебя научу! Слушай, любимый...

– Нет, потом. Сейчас объясни: я поверил в себя и смог. А другие почему не верят?

Чтобы она поняла, Рэд показал так: сперва помолился и указал на Сеятеля, потом помолился – и ткнул себе пальцем в грудь.

Грета возразила:

– Нет, нельзя верить в себя. Только в бога!

– Ха-ха. Я же верю.

– Нет, любимый, ты тоже в бога веришь, не в себя.

Он удивился:

– Как так?

Грета долго собиралась с мыслями, чтобы объяснить. Даже спалила пирог в печи, пока размышляла. Наконец, она придумала способ, взяла мел и стала рисовать.

Один человечек, второй человечек, третий, четвертый. Все с лопатами. Сеятель с неба смотрит на всех. Один копает – крестик. Другой копает – крестик. Третий копает – крестик. А на четвертого бог направил сверху белый луч. И тогда у него, у четвертого, брызнуло сияние из-под лопаты.

– Погоди... Хочешь сказать, Сеятель меня выбрал, или вроде того? Я для него как бы этот, избранный?

Грета нагнулась и поцеловала руки Рэда.

– Да нет же, ерунда! Сеятель меня не выбирал. Я в него даже не особо-то верю. Я верю в себя, понимаешь?

– Нет, в него, - ответила Грета со счастливой улыбкой.

– Крабья чушь!

Она тоже часто расспрашивала Рэда, но совсем на другую тему.

– Любимый, я похожа на каталиек?

– Вовсе нет. Они одни, ты другая.

– А какие они?

– Худые, смуглая кожа, темные волосы...

– Они красивее меня?

Вообще-то Рэд не очень любил такие разговоры. Не слишком много он имел опыта с девушками и толком не знал, как на такое отвечать.

– Слушай, зачем ты вечно спрашиваешь? А если я спрошу: у меня хозяйство длинней или короче, чем у других мужиков?

Без малейшего стеснения Грета все разложила по полочкам. В среднем у дангарцев вот такой по длине и вот такой по толщине. Чем выше парень, тем обычно длиннее. А Рэд выше любого дангарца в лагере, вот она и подумала при встрече, что у него будет длиной с кочергу. Но оказалось, у него всего-то с две ее ладошки. Выходит, в Каталии длина хозяйства не зависит от роста. Очень странно!

Рэд промычал:

– Гм...
– и залился краской.

Грета спросила:

– А теперь-то скажи про каталиек!

Он скопировал ее подход к вопросу и объяснил чисто математически. Каталийки обычно бывают худосочны – поскольку любят танцевать, а еще много работают. Ножки у них стройные, это да, но бедра и груди сильно уступают той пропорции, что имеется у Греты.

Но он не сбил ее с толку:

– Я не про размер говорю, а про красоту. Кто самая красивая девушка, какую ты встречал?

Этот вопрос попал в больное место. Рэд поморщился, и Грета заметила, и теперь уж темнить не имело смысла.

– Самая красивая была лишь наполовину каталийкой, а на вторую – муаркой, или что-то вроде. Я встретил ее на корабле в последнем своем плаванье. Если поставить ее рядом с другими сеньоритами, то это как... как будто заморскую птицу с вот такими перьями принести в курятник.

Грета изменилась в лице.

– И ты с нею...

– Нет, не волнуйся, ничего такого. Во-первых, она замужем. А во-вторых... знаешь, говорят: красотка на судне – всегда к беде. Вот так и вышло.

– Ты ее любишь?

– Нет. Ты спросила: кто самая красивая? О любви речь не шла.

– А другую – любишь? Ждет тебя девушка в Лаэрте?

Печаль затуманила ему глаза.

– Милая, я сына люблю. И даже не знаю, жив ли он. Ты отправила мое письмо. Если оно дошло в срок, то должен быть жив.

Грета тоже взгрустнула вместе с ним, даже уронила слезу.

Потом все-таки спросила:

– А маму сына – любишь?

– Кара – обреро тени, девушка твоего ремесла. У нее доброе сердце. Но я был бы дураком, если б ее полюбил, а она – дурой, если б полюбила меня.