Чтение онлайн

Бутылки пузато и плотоядно блестели в лимонном свете ламп, зажигавшихся при открытии бара. Анастасия когда-то давно, еще до родов, любила 'Бейлиз'. И сейчас она взяла всю бутылку — неполную, впрочем, — подхватила хрустальный стакан и отправилась обратно в ванную.

По пути снова оглядела себя в зеркале. По-новому, не отчуждённо, испытав даже легкий эротичный укол в животе. Вспомнилось, как Витька давно, ещё когда они были студентами, в первый раз потащил её в ванную. Долго, смешно намыливал, щекоча и заводя, -

— а потом не выдержал сам, выхватил её из воды — Боже, какими сильными казались его руки! — и понёс в спальню… а она отбивалась, понарошку, впрочем… визжала… и он бросил её, мокрую, мыльную, на постель… и она, она… Она готова была раствориться в нём! А его растворить в себе…

Настя опрокинула в горло ликёр. Черт, не надо бы так. И напиток не того пошиба, и манеры — что за манеры? Словно мужичок какой…

Пена розово мерцала в свете напольных ламп. Анастасия обычно не любила их — свет снизу набрасывал всегда уродливые тени на тело и лица. Но сегодня сама не захотела включать верхний свет.

Сегодня он резал глаза.

Мерцание пены отражалось на потолке, отчего вся атмосфера становилась тягуче-волнующей и завораживающей. Когда они купили этот дом, Витя самолично диктовал, как обустроить ванную. 'Мы что тут с тобой, мыться собираемся? — делая большие глаза, отвечал он на её сомнения, не будет ли во всем этом больше кича, нежели романтики. — Помыться надо — в баню сходишь. Или — на кухне. В раковине. Не графья. А здесь атмосфера должна быть такой, чтобы мысль была не о чистоте… Далеко не о чистоте', - многозначительно добавлял он.

Витька…

Настя вновь потянулась за 'Бейлизом'. А вот стакан она поставила явно неудачно. Сверкнув розовым и белым, он, задетый толстым брюхом бутылки, полетел вниз.

Настя молча посмотрела на осколки. Упади он прямо на ворсистый коврик, ничего, наверное, и не было бы. Но стакан по пути налетел на кафельный выступ и разбрызгался внизу на десятки тёмных и светлых искорок.

Теперь будешь вылезать — поранишься…

Витька…

Она задумчиво протянула руку к самому большому осколку. Часть донышка и часть бока. Бок острый. Словно обнажил клык…

А ведь завтра может и не быть никакого боя, пришла вдруг в голову отстранённая мысль. В этом мерцающем пятнышке на границе реальности может всё и остаться. Ни дальнейших мыслей, ни будущих слов, ни необходимых действий.

Ни боли.

Именно сейчас, когда сегодняшнее кажется уже немножко ненастоящим, как будто уже и не бывшим… Сейчас, когда звенящее, режущее, пилящее завтра ещё не пришло. Сейчас, когда нет ничего… и сделать так, чтобы не было ничего.

Чтобы навсегда осталось это 'сейчас'…

Она с каким-то даже восторгом это себе представила. В розовой воде, в розовой пене розовым дымом раскручивается кровь… Дым этот одновременно набухает и расползается, делая воду все розовее и розовее. И им обеим хорошо и тепло — Анастасии и воде. И они обнимают друг друга. И проникают друг в друга, и растворяются друг в друге. И вокруг тихо и тепло, и так будет всегда…

Анастасия подняла левую руку и поднесла осколок к запястью…

2.

Она не помнила, как вернулась домой.

Точнее, сознание фиксировало что происходило. Но это происходящее прокручивалось в мозгу, словно плохой фильм, не оставляя ни следа, ни памяти.

Прошло мимо, как к её машине бежали азартные и злые гаишники. И как их азарт и злость сменились на растерянность, когда в злостном нарушителе, только что мчавшемся по Кутузовскому, не обращая внимания на скорость и знаки, они обнаружили воющую от отчаяния, почти невменяемую женщину. У которой бесполезно что-то выяснять, с которой невозможно разговаривать, ругаться. Потому что она не реагирует ни на вопросы, ни на команды, ни на окрики. И лишь подвывает на одной режущей сердце ноте: 'Он бросил меня… Он бросил меня…'

Мимо прошло, как её выводили из машины, пересаживали на заднее сиденье милицейского автомобиля, как у неё проверяли документы, что-то спрашивали, чем-то интересовались, искали что-то в сумочке…

Она не замечала, как кто-то из милицейских сочувственно обращался к ней, как предлагал своим оставить её в покое. Как другой кто-то возражал, напирая на то, что дамочка сейчас не в состоянии вообще ничего делать, не говоря уж о том, чтобы вести машину…

Краем сознания отметила лишь, что приехал Антон, о чём-то долго говорил с самым главным из милиционеров.

Она безучастно кивала в ответ на какие-то предложения, отстранённо, словно вися сама над собой, наблюдала, как Антон пересаживал её в свою машину, как один из гаишников сначала отдал, а потом снова забрал у неё ключи, как машина развернулась через осевую и полетела назад, в сторону Рублёвки, а за ней один из милиционеров вел её 'мерсик'…

Как охранник открывал ворота в их проулочек, как он странно смотрел на неё, с непонятной смесью сочувствия, любопытства и злорадства во взгляде…

Настя не воспринимала ничего. В голове крутилась лишь одна фраза мужа: 'Нет. Не надо приезжать. Я не один'.

И было ясно, с кем это он — не один…

* * *

Дом был пуст и тих. И тёмен. Даже чёрен.

Няню она отпустила сама — к той приезжали какие-то родственники в Москву, отпросилась на вечер, обещая, что в будущем отработает. Анастасия не возражала: почему бы и не потетёшкать Максимку самой, когда муж в командировке, и в огромном пустом доме всё равно остаётся только коротать время…

В командировке!

Гос-споди-и!..

А про Максимку-то она и забыла! Всё забыла! Даже сына!