Слёзы Рублёвки
Шрифт:
'Ты сказала тогда: 'Ты не вернёшься…'
Настя, я вернулся'.
Она вздохнула.
'Ты знаешь, сколько серий прошло в том кино, пока ты не заглядывал в свой карман?' — спросила она.
'Настя…' — сказал он.
'Настя, — повторил он. — Настя, позволь мне вернуться…'
Х.3.
Осколок стакана мерцал уже не просто завораживающе — маняще. Казалось, вокруг искорок на нём разливалось сияние, словно они становились всё ярче, выдувая из себя растущий ореол.
И они затягивали, эти искры. Переливались, перебрасывались друг с другом мячиками цветов, словно им становилось веселее от того, что они росли и росли. Они торопились стать взрослыми. И подмять мир под себя. Точно так же, как подминает его каждое новое поколение людей.
И ещё… они подминали под себя Анастасию, её сознание. Это был настоящий гипноз, морок какой-то — только не подавляющий, а, казалось, расширяющий сознание. Сознание, которое росло вместе с огоньками. Расправляло себя, словно надувающийся детский мяч, маленький и сморщенный вначале, но постепенно превращающийся в большой, гладкий, цветной шар. Сознание уже как будто и не было с ней, с Анастасией. Оно уже охватило всю ванную и готово было расширяться дальше, уходя за потолок, за крышу, в небо, в облака, истощавшие себя дождем уже третьи сутки, -
— и за облака, к блестящим мошкам звёзд. Таким же блестящим и весёлым, как звёздочки на острых гранях осколка хрусталя…
И сознанию было всё равно, что делает поникшая в воде женская фигурка. Оно будто бы даже с усмешкой наблюдало, как разыгравшиеся огоньки тянутся к запястью тонкой руки. И ему уже даже хотелось вместе с ними погрузиться в тёплую плоть, чтобы начать там новую игру. С такими же весёлыми красными струйками, что начнут извиваться в воде, с каждой секундой делая сознание всё свободнее и свободнее… Всё ближе и ближе к вечному вращению искорок звёзд…
Но посторонний звук вдруг заставил замереть этот карнавал. В самое крошево огоньков и искорок обрушилась пухленькая кисть с короткими пальчиками почти без ноготков, подняв фонтан цветных брызг. За ней нарисовалась соответственно пухленькая. ручка, упрямо протискивающаяся из пелёнок. А далее появилось младенческое личико, искривлённое в отчаянном плаче.
Плач доносился из комнаты.
Огоньки опрометью бросились врассыпную.
Настя выронила осколок прямо в воду, рывком выскочила из ванны — и кусок хрусталя, словно мстя за отнятое удовольствие, зло клюнул её в пятку. Но она этого даже не заметила. Кинулась к кроватке малыша, оставляя на ворсе ковра кровавые пятнышки.
Ничего, господи, ничего, шептала она Максимке — или себе? — вся дрожа. И чувствуя, как некая электрическая волна, разряжаясь, волной уходит через ноги в пол. Что бы это ни было — ничего. Теперь ничего. Мы с тобой… Заплакал, маленький… Что не так с малюточкой?.. Кушать захотел, дитяточко? Или ручки, ручки захотел выпростать! Завернули туго малыша маленького, а он свободы хочет, разбойничек будущий!..
Это точно — младенец был в этом упорен: маленькие свои ручки он упрямо стремился высунуть наружу. Словно Максимка уже сегодня готовил себя к бескомпромиссной борьбе за свободу. Прямо будущий Спартак растёт! — высказался однажды Витька, пока ещё не ушёл…
Ушёл! У неё же Витя ушёл!
'Давно хотел тебе сказать…'
Давно хотел!
* * *
Телефон зазвонил в самый неподходящий момент. Как раз, когда после 'всякого баловства и непотребства', как Наташка это называла, движения приняли почти упорядоченный характер, и стала подступать первая сладость. Именно в такие секунды он испытывал себя на прочность. Хотелось уже без затей устремиться в высоты — или глубины — животного своего естества и страсти. Впиваться, вторгаться в этот мир, в этот космос, что с каждым движением всё неодолимее зовёт войти в себя…
И найти силы отказаться от вхождения… Приостановиться у его порога. И остановить партнёршу.
И поменять весь код на входе, который только что нашли… Сменить ритм, сменить позу, сменить всё — кроме этой томительной и зовущей сладости, что продолжает распирать обоих.
Он любил фантазировать в постели.
И ничего не было ненавистнее, чем звонок, вторгающийся из другого, тусклого мира в этот, сверкающий…
Некоторое время они лежали замерев, не двигаясь. Надеясь, что это исчадие чуждой Вселенной замолкнет само. И не даст сникнуть, раствориться, уйти той сокрушающей, но хрупкой волне страсти, что только что поднималась в них.
Но звонок рвал и рвал мир, где была это волна… Пока та не сникла, не выдохнула разочарованно… И не начала откатываться назад, оставляя серые, быстро исчезающие ошмётки пены — из того, что всего несколько мгновений назад было распирающим их обоих сияющим Космосом…
Виктор взял трубку.
— Ну? Что? — спросил он, стараясь сдержать грубый рык.
— Витя? — услышал он голос жены. — Ты? Что ты тут делаешь? Ты же должен быть в Мадриде…
* * *
Ушат паники обрушился на него, когда в трубке послышался голос жены. Словно сорвался с горы в пропасть.
И тут же пришла досада. Быстро переходящая почти в ярость. И облегчение. Может, так даже и лучше. Не надо больше длить это двусмысленное положение, когда, словно мальчишка, таскаешься по подворотням с подружкою. Пусть так! Пусть она узнает. А дальше будем решать.
Не к месту всплыла поговорка, которая когда-то давно его забавляла: 'Никогда так не было, чтобы никак не было. Всегда так было, чтобы как-нибудь, да было'.
И он бухнул в ответ:
— Да, не поехал я в Мадрид. И я не один…
И оглянулся на постель.
Наталья следила за ним, приподнявшись на локте. Шар груди с белым треугольником от купальника на загорелой коже выкатился из-под простыни.
Взгляд любовницы был как-то по-особому внимателен. Словно уже что-то просчитывает…
Наталья была журналисткой. Даже заместителем главного редактора гламурного журнала про частную жизнь богатых и знаменитых. Жена любила его читать, иногда ахая от поразительных деталей из похождений Высоцкого или каких-то артистов и правительственных деятелей.