Случай в переулке

У нас в Цюрихе редко происходят убийства. Видно, так расположились звезды над нашим тихим и спокойным городом.

А уж в нашем переулке ничего похоже вообще никогда не случалось. Но однажды мы все едва не стали свидетелями настоящей драмы. Впрочем, расскажу обо всем по порядку…

…

Я люблю смотреть на звезды вечером, когда они только-только появляются над рафинадными пиками Больших Альп.

Вы удивлены? Вы всегда думали, что альпийская горная собака не в состоянии написать хотя бы одно четверостишье? Ну, значит я вас приятно разочаровал!

Сказать по правде, я не совсем альпийская горная собака. Эти мохнатые овцепасы слишком легковесны и низковаты в холке, хотя и бегают довольно быстро. Я же – настоящий стопятидесятифунтовый бернский зенненхунд, господа! И прошу это учитывать, да…

Но вернемся к звездам. В тот вечер, когда я впервые заметил Господина-с-бородкой, звезд не было вовсе. Западный ветер пригнал тяжелые сырые тучи, погода испортилась, и мой хозяин герр Мозель затворил окно на террасе – у него больная спина и ему противопоказана сырость.

Я лежал на крыльце нашего дома, что и по сей день стоит себе все там же, в старинном цюрихском квартале Нидердорф. Голова моя покоилась на передних лапах, а уже не молодые кости грел лохматый коврик.

Господина-с-бородкой я заметил, едва только он появился в конце улицы. Невысокого роста, с тростью, в шляпе и при галстуке, он произвел на меня хорошее впечатление и своим внешним видом, и обходительными манерами, и запахом, – а пахло от него сахаром, новыми кожаными подметками и немного лошадью.

Проходя мимо нашего крыльца, он, как и подобает джентльмену, легонько присвистнул, подмигнул мне своим живым, хитрым глазом, чмокнул губами и бросил мятный сухарик.

Понятное дело, в ответ я, как и положено настоящему зенненхунду, рыкнул, обнажив клыки, однако, едва Господин-с-бородкой исчез за дверью своего дома, оказавшегося наискосок от нашего, лапой подгреб сухарик поближе и съел этот заслуженный трофей с превеликим удовольствием.

На следующий день к Господину-с-бородкой приехала его жена, несколько сутулая фрау с усталым лицом, которую он на французский манер называл «Надин», и мать, женщина чопорная и упрямая.

От них пахло по разному. Жена Господина-с-бородкой явно имела проблемы со здоровьем и занималась бумажной работой – чернилами от нее так и разило, а тонкие худые пальцы все были в пятнах.

Мать, напротив, имела прекрасное здоровье, и пахла так, как всегда пахнут женщины такого сорта – ванилью, жимолостью и ивовой розгой, вымоченной в соляном растворе.

Господин-с-бородкой вскоре обжился в нашем переулке, свел знакомство с соседями, и даже мой хозяин, старый герр Мозель, привечал его, хотя и слыл известным мизантропом.

Впервые Двое-без-сапог появились в поле моего зрения утром в пятницу. Они возникли возле дома Господина-с-бородкой, точно черти из табакерки. Возникли – и отошли в сторонку, негромко, но оживленно переговариваясь.

Я потянул носом воздух, и шерсть у меня на загривке встала ежиком.

Дело в том, что я не люблю полицейских. От них пахнет скверно – прелой свиной кожей, ружейным маслом, порохом и железом. Но еще больше я не люблю людей, которые пахнут, как полицейские, однако таковыми не являются, одеваясь в штатское платье.

Людьми именно такого сорта оказались Двое-без-сапог. Почему без сапог? Не знаю, это их дело. Но пахли они так, словно у них на ногах были смазанные дегтем высокие армейские сапоги на толстой подошве.

Потоптавшись возле дома Господина-с-бородкой, Двое-без-сапог ушли, но недалеко. Один спрятался за старый дуб на углу, достал блокнот и принялся что-то записывать, а второй присел на скамейку возле дома фрау Циммель и со скучающим видом развернул газеты.

Мальчишек я заметил немного погодя. Их тоже было двое. Двое симпатичных белобрысых шалопаев, почему-то в явно великоватых им котелках, и с биноклем.

Подняв одно ухо, я прислушался к их разговору, но понял немногое. Мальчики называли друг друга на английский манер, причем один из них чаще именовал другого «мой милый Уотсон», а тот обращался к своему приятелю не иначе как «мистер Холмс».

Очень скоро я понял, что мальчики играют в слежку, и следят они за Двумя-без-сапог. Устроившись за заборчиком, отделявшим проезжую часть нашего переулка от тротуара, «милый Уотсон» и «мистер Холмс» хихикали и передавали друг другу бинокль.

Минуло двенадцать часов дня. Господин-с-бородкой вышел из дому и не спеша отправился куда-то в сторону площади Бель-вю. Тут же к нему приклеился один из Двоих-без-сапог, а оставшийся, тот, что с блокнотом, продолжил наблюдать за домом.

Мальчики тоже разделились. «Мистер Холмс» ушел, «милый Уотсон» остался.

Время неумолимо шло к ужину. Герр Мозель на террасе вслух шепотом читал «Посмертные записки Пиквикского клуба», я валялся у его ног и одним глазом поглядывал – как там оставшийся безсапожник и мальчишка?

И тот, и другой стоически пребывали на своих местах.

Уже вечерело, когда Господин-с-бородкой, волоча за собой хвост из следящих, вернулся домой. «Мистер Холмс», отцепившись от своего «объекта», воссоединился с «милым Уотсоном», и мальчики долго и тревожно о чем-то шушукались.

Двое-без-сапог, напротив, перебросились лишь парой слов – и разошлись на прежние наблюдательные позиции.

Я вышел на крыльцо и лег, ожидая появления звезд над Альпами. Ни при каких обстоятельствах я не намерен был упускать это дивное зрелище.

Неожиданно небо заволокла сизая густая мгла. Ощутимо повеяло холодом. В нашей горной стране такие капризы погоды – дело обычное, и никого ими не удивишь, но я все же расстроился – во-первых, потому что не увижу звезд, а во-вторых, из-за мальчиков. Им, одетым в легкие рубашки и короткие штанишки, явно придется несладко сидеть на голых камнях.