Служители зла
Шрифт:
Из огромной прихожей, где все блистало надменной, лощеной новизной, в гостиную, от великолепия которой даже у Игоря перехватило дыхание. Олигархи бьются в завистливой истерике, бывшие обитательницы Тверской — а ныне украшения великосветских тусовок — умирают в судорогах… Им такое снится только во снах, право, он теперь понимал Риту еще лучше. Это было предложено даром в распахнутые ладони двух вечных горемык с тощим кошельком, просто так… Поэтому, когда он отказался и сказал ей: «Езжай одна», она расценила это как предательство. Что ж, справедливо…
Огромный телевизор во всю стену.
«Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва»…
С обоев таращатся пухлые католические ангелочки, украшенные виньетками, и цветы кажутся живыми. А эти пухлые ангелы… Они словно наблюдают за ними с ожиданием и насмешливостью сатиров… Ангелы-сатиры, он, кажется, сейчас додумается…
Когда же созреет плод…
— Что было дальше?
Он задал этот вопрос в никуда — в пустоту, уже не рассчитывая на ответ, уже смирившись с тем, что Рита — там, в вечности, и он никогда не увидит и не услышит ее. И никогда не узнает, какие волосы были у его дочери… И какого цвета глаза.
Голос Риты долетел сквозь толщу сгущающегося в голове тумана:
— Светлые. Русые, как у тебя. И голубые глаза…
Он тряхнул головой и огляделся вокруг.
Никого не было — на экране телевизора прыгал толстый, самодовольный проповедник, вскрикивая иногда «аллилуйя». На другом канале какие-то дамы рассуждали о великой астральной душе, и у обеих был вид бесконечно далеких от этого астрала прагматичных базарных теток. На голове у одной смешная шляпа, и она плела какой-то вздор о том, что душа «воскрешенного» переселяется в другое тело, и на секунду это даже отвлекло Игоря от собственных мыслей, — так ему хотелось выяснить: куда же, собственно, девают душу из этого тела?
К Ритиному голосу он отнесся теперь как к слуховой галлюцинации.
— Здесь страшно…
Снова этот голос, и он мотнул головой, пытаясь прогнать его.
Ему тоже здесь страшно. Он и сам не мог понять, почему у него от этого праздника изобилия и благоденствия по коже бегают мурашки?
Его начали раздражать эти постоянно мелькающие на экране лица — он нашел пульт и убрал их, потому что даже они начинали казаться ему реальными, присутствующими здесь, следящими за каждым его движением.
В тишине он снова услышал голос Риты — откуда-то из кухни. На сей раз она пела тихонько:
Закончен жизни путь, И некуда свернуть. Привел незримый знак Туда, где смерти мрак. Мы слышим над собой Ветра иных миров: Ведь смерть — не тлен сырой Кладбищенских лесов. Там Бог твой, а не враг, И град небесный. …О, этот белый флаг Над черной бездной.Он даже не сразу узнал стихи Эмили Дикинсон, потом вспомнил. Да, Рита всегда ее любила. Припомнил, как однажды летом они гуляли вечером по набережной и Рита тогда первый раз прочитала ему стихи:
Сегодня Тени по Холмам, как Люди, бредут по кругу. — то низкий сделают Поклон — то Руку подадут друг другу. Так величаво — будто мы не стоим их вниманья — ни мы — ни наши Города — ни наши Тайны.Все теперь было далеко. И возможно, никогда этого и не было. И есть только одно место — Старая Пустошь…
Он сидел, благословляя тот момент, когда ему в голову пришло засунуть в рюкзак плеер с одной-единственной кассетой.
Теперь он в сотый раз слушал «Серебро Господа моего», позволяя мягкому голосу Б.Г. немного разрушить выросшую стену одиночества.
Медальончик, чтобы не потерять, он повесил себе на шею, и, как ни странно, почти прошло пустое ощущение, что ты — совершенно один.
Странник-рыцарь, но вот только принцесса у нас странная. Совсем маленькая — девчонка одиннадцати лет. Никак не тянет на звание принцессы.
Он усмехнулся. Загадочная девочка…
Или он просто наделяет ее свойствами, которых у нее нет? Может, это обычный ребенок? Несчастный, одинокий, рано повзрослевший — но обычный!
«Это только твоя фантазия, — оборвал он себя и свои мысли, — опять — та самая фантазия, которая всегда мешала тебе быть обычным человеком».
Чайник вскипел, и он высыпал в чашку остатки кофе из своих запасов. На банку, наполненную до краев кофе, он только посмотрел и понял — ему не хочется ЭТОГО кофе. Ему вообще не хочется ничего, что отсюда.
Сделав глоток, посмотрел в окно.
Луна была такого белого цвета, что все вокруг казалось облитым серебром. Листья, которые сверкали. Река, ставшая призрачной…
И все-таки во всем этом была странная величавость. Будто в этот городок явился Господь, с помощью луны окрасивший все в любимый свой цвет.
— Серебро Господа моего, — проговорил Игорь и улыбнулся.
И ему стало спокойнее.
Она толкнула дверь и вошла.
Теперь эта комната стала ее. И шар, плавно раскачивающийся над круглым столом, тоже был теперь почти ее.
Однако она совсем не испытывала радости.
— Может быть, я не хочу этого? — спросила Душка, дотрагиваясь пальцем до шара.
Из ее головы не выходил тот странный парень, который жил теперь в ее доме.