Солнечная богиня
Шрифт:
– Говорят, что ты избил ее и выгнал на улицу…
– Конечно, я ее выгнал… – прорычал Павел. – Все-то тебе надо знать! Да, я ее выгнал из квартиры – в одной рубашке, вместе с ее любовником. Бить не бил, она сама там где-то на лестнице поскользнулась…
– Ты застал ее с Кириллом? – ахнула Оля.
– Нет, с другим… При чем тут Кирилл? – недовольно буркнул он. – А ко мне как раз Иван в тот вечер приехал, они у подъезда столкнулись. Как ты думаешь, что она ему могла сказать в оправдание? Конечно, это злой муж издевается над ней… Наш Ваня добренький, он ее пожалел!
– Я ее не бил, она сама упала… – пробормотала Оля. – Слушай, а у тебя там крылышки за спиной не растут?
– Что, думаешь, я вру? – усмехнулся Павел. – А зачем? Какой смысл мне себя перед тобой выгораживать?
– Затем, что я тебе нравлюсь, – твердо произнесла Оля. – И напоминаю тебе твою давнюю любовь, эту, как ее там… Дезире.
Ничего не говоря, Павел развернул лодку, и они поплыли обратно.
Всю оставшуюся дорогу они молчали, и лишь однажды, перед старым мостом, он проронил:
– Голову пригни…
На следующий день он уехал.
А вечером Степан Андреевич собрал своих домочадцев и за торжественным ужином сообщил, что окончательное примирение с сыном состоялось и теперь он с чистой совестью может умереть.
– Будет вам! – хлопотала вокруг него Мура. – Вы еще орел… Рановато о смерти думать! А что, Павел-то надолго уехал?
Она произнесла вслух вопрос, который занимал всех.
– Не знаю… – осклабился Степан Андреевич, еще более походя на Кощея Бессмертного. – Мой сын – не бездельник, у него свое дело. Возможно, когда-нибудь в ближайшем будущем он снова навестит нас…
Июль начался с небывалого, изнуряющего зноя, перед которым меркла июньская, веселая жара, – ни ветерка, ни дождика, и даже ночью густой пылающий воздух не приносил отдыха. Земля растрескалась, а трава пожухла…
– В сентябре, после свадьбы, поедем в свадебное путешествие, – в один из вечеров сказал Викентий Оле. – К морю… как ты на это смотришь?
– Это было бы здорово! – мечтательно вздохнула она.
Они сидели на крыльце своего флигеля и смотрели, как сад постепенно погружается в темноту. Где-то сверху звякнула оконная рама.
Викентий мельком посмотрел вверх.
– Маму жалко… Раньше мы всегда вместе ездили в туристические поездки. Слушай, может, и в этот раз возьмем ее с собой?..
– В свадебные путешествия мам не берут, – тихо произнесла Оля. – И вообще, ты же знаешь, мы не особенно ладим с Эммой Петровной…
– Вот и помирились бы… Да ладно, ладно, я пошутил! – хмуро произнес он, глядя на ошеломленное Олино лицо. – Кстати, ты знаешь, что я купил у Силантьева твой портрет?
– Купил? – удивленно переспросила она.
– А ты думала, он бесплатно тебе его подарит? – фыркнул Викентий. – Ярослав Глебович еще не все мозги пропил…
– Надо же… А за сколько?
– Задорого, – значительно произнес Викентий. – Он бы все равно его продал. Знаешь, не хотел бы, чтобы твой портрет висел в какой-нибудь галерейке на Крымском Валу, а потом пропадал бы в пентхаусе нового русского…
– Ты опять шутишь! – засмеялась Оля. – До сих пор не могу поверить, чтобы Силантьева так высоко ценили… Да и картина так себе!
– Ты ничего не понимаешь в искусстве! – рассердился Викентий. – К тому же если старик помрет, то его картины сразу подскочат в цене. Степан Андреевич потому и терпит его у себя, что знает, Силантьев не простой пьяница… Все потом скажут: «Ах, благороднейший мэтр, приютил у себя бедного художника, какой он необыкновенный человек!»
– Неужели?
– А вот представь себе! Старик Локотков никогда ничего не делает просто так… – с раздражением закончил Викентий.
– Ладно, ладно, я верю… – Оля разгоряченной щекой потерлась о его плечо. – Только не сердись на меня!
– Я не сержусь, но ты, Оленька, в который раз проявляешь фантастическое неведение… Это все результаты воспитания твоей тетушки!
– Бедная тетя Агния, она ни в чем не виновата…
Но Оля не договорила – Викентий неожиданно повернул ее к себе и стал целовать.
– Жарко!.. – Оля попыталась отстраниться.
– Тихо, тихо… – он потянул ее за собой, в дом.
Скрип старой кровати.
Едва сдерживаемое дыхание.
И еще один поцелуй – на прощание…
Потом Оля долго не могла уснуть. Какое-то беспокойство овладело ею… До такой степени, что в половине второго ночи она оделась и вышла в сад.
Душная, тяжелая тишина.
Она села на теплый камень возле разрушенного бассейна. На темно-синем небе плыл желтый ломтик луны… Бог знает почему, но думала Оля сейчас о Павле. Интересно, где он, что сейчас делает?..
– …заказчики со сроками подгоняют, а ты, Степаныч, ерундой какой-то занимаешься! – прокричал Сашка, заходя в кузницу.
Павел, полуголый, в широком кожаном фартуке, в защитных очках, стоял у пневматического молота, специальными щипцами ловко переворачивая какой-то непонятный предмет. В горне горел огонь, отбрасывая оранжевые отблески на блестящее от пота лицо Павла. Ритмичный грохот.
– Вот что это за хрень, а? Ты можешь мне хотя бы объяснить?..
– Отстань… Я тебе говорю, все мы успеем! – огрызнулся Павел.
Он снова сунул железку, над которой работал, в горн. Накалил и снова принялся гнуть ее уже вручную, молотом поменьше.
Сашка махнул рукой и развернул на дубовом неструганом столе, стоявшем у стены, рисунки каминных решеток, которые им заказал месяц назад владелец одного из коттеджей на Рублево-Успенском шоссе.
– Степаныч, вензеля какие-то мудреные придется ковать… Что они хоть значат?