Чтение онлайн

— Малыш Райли не доставит тебе хлопот, — сказала я как бы в утешение. — Он ненавязчивый.

Как по мне, канцлер промахнулся, отдав ей в мужья именно этого братца. Райлан мягкотел, ленив, не амбициозен; он будет неприметным, как ручной кролик. Она быстро забудет о нем.

Она уселась в кресло с ногами, брезгливо сбросив тапки, и я задала ей вопрос, занимавший меня — вопрос о Птенчике. Если она до сих пор не ведает о личине своего вампирского союзника, значит, Птенчик ей ничего не сказал. Почему? Я уже успела растолстеть от фюнайских сладостей, и снова похудеть по пути в Ниратан, а они здесь в одной поре застыли.

Она с полминуты смотрела на меня непонимающе, будучи не в силах вспомнить, о ком я толкую. Потом она вспомнила, и в удивлении развела в стороны брови.

— Я отослала его в город, — бросила она непринужденно. — Тем, кто был со мной в степи, не место рядом со мной в замке.

В огромном зеркале, упакованном в килограммы серебра и хрусталя, я узрела свою физиономию, и та выражала замешательство. Мельком отметив красоту изгиба бедер в тугих штанах, и то, как удачно сочетаются между собой сапоги и ремень, я осторожно спросила у государыни:

— Что?..

Она нетерпеливо закатила глаза, невыразительные без макияжа и иллюзий.

— Я королева, — твердо сообщила она, будто я не в курсе. — Я хочу, чтобы люди видели мое величие. Мне не нужны те, кто видел меня жалкой.

Я попыталась переглянуться с Индрой, но та упоенно пожирала орехи в глазури из вазочки на столе, и не обращала внимания на нас.

Что ж, Птенчик не сказал ей о вампире, потому что она не подпустила его к себе. Ей предпочтительнее подпустить к себе вампира. Тэя, пироженка ванильная, ты совсем не разбираешься в людях. Небось, и к своему Собранию Лордов относишься как к добродетельным мудрецам, и лизоблюдским поздравлениям знатных павлинов рада. Пропадешь ты здесь без меня. Тебе без поддерживающего локотка никак нельзя, и через пару минут, когда я поведаю, что канцлер зароманился с тобой по приказу хозяина, а хозяин пустил твою энергию на изощренное убийство твоего офицера (который, впрочем, до твоей энергии наверняка не дожил, если тебя это утешит) — вот тогда из друзей у тебя останемся только мы с Птенчиком, и тебе придется все-таки выучить его имя. И перевести обратно ко двору, ко мне под крыло, потому что негоже ему в городских полицаях прозябать. А мне негоже прозябать без чина и работы, так что ты уж будь любезна, запиши меня в свои безопасники. У тебя тут, в конце концов, разгуливают отравители монархинь, так что каждый верный безопасник уместен. А я буду верной — не потому, что ты мне нравишься, и не из-за дурацкого пари, а потому что у нас есть враг, и он общий.

Когда драма с руганью, слезами, поливанием помоями канцлера через транслятор и эффектным разбиванием транслятора на тысячи осколков завершилась, и выдохшаяся государыня заснула, мы с Индрой отправились в город на поиски Птенчика. Был поздний вечер, почти ночь, но мне не хотелось ждать утра. Необъяснимым образом я вдруг так соскучилась по нему, что не смогла бы ни уснуть, ни поесть, ни потеребить себе междуножье, не потеребив перед этим его крепкое устойчивое тельце и вечно взлохмаченную богатую шевелюру. Вообще-то, найти конкретного полицая в городе несложно — надо просто прийти в центральный штаб городской Службы безопасности и спросить, к какому участку он прикреплен, а в конкретном участке получить более подробную информацию. Сослуживцы радостно дали адрес казармы двум сексапильным штучкам, измочаленным дождями и ветрами недружелюбного осеннего Лойдерина, и около половины второго ночи мы привалились к жарко натопленной комнате с перегарным духом и затертым ковриком перед порогом. Птенчик — хмурый и помятый, явно разбуженный нами — порывисто распахнул дверь в ответ на стук, округлил на нас ошеломленные глазищи, и захлопнул дверь с глухим ударом бесцеремонности. Оставшись на коврике снаружи, я добродушно засмеялась. Индра растянула пасть в могучем зевке, и я увлекла ее за локоть прочь от порога.

— Пойдем, поищем ночлег, — предложила я весело. — Завтра нас возьмут на работу, и тогда мы сможем развлекаться с ним хоть каждый день, если захотим.

— Как в твоих книжках? — уточнила Младшая, вдохновляясь.

— Да-да. Как в «Грязной колыбели», для начала.

Индра посвежела и взбодрилась, бросив зевать и шаркать ногами. Она любила «Грязную колыбель» так же рьяно и плотоядно, как я.

Альтея Хэмвей.

Мой брат истекал ядом, как раненая весенняя береза — соком, и я не могла его винить. Он желал наследство категорично и безусловно, в отличие от меня, мечущейся и сомневающейся, и, если по справедливости, заслуживал его больше меня. Я появилась на свет на два года раньше, и номинально считалась старшей, но по сути, характером, старшим у нас всегда был он. Я несамостоятельная, ветреная, управляемая, легкомысленная, во мне нет того, что принято называть стержнем. Мы с ним очень похожи внешне, но внутри — совершенно разные. Он из тех, кто хочет лавров и готов тяжело трудиться ради этого, он целеустремленный и волевой, и даже немного напоминает моего несчастного приятеля Шеила. Пока я предавалась беззаботным аристократическим удовольствиям — раутам, спектаклям, сплетням и мимолетным романам, он читал серьезные книги и усердно изучал судебное дело — хотел быть адвокатом. Когда я стала фрейлиной государыни, он посмеялся надо мной. Сказал, что это занятие мне как раз по интеллекту — в нарядном платьице бегать за королевой хвостиком, и выполнять ее мелкие заданьица. Правда, его представления об образе жизни фрейлины Лилиан оказались не слишком близки к истине. «Заданьица», что я выполняла, были не такими уж мелкими. Порой мне приходилось рисковать, устраивая слежку за высокими иностранными гостями, доставляя секретные послания королевы ее агентам на других концах страны, или организовывая ее тайные встречи с некими темными личностями. Моя работа была не слишком чистой, не всегда приятной, и не всегда честной. Собственно, именно для всяких непрозрачных дел королеве и требовались ее фрейлины-аристократки. Для тех дел, к которым ей не хотелось подключать придворных безопасников.

Последнее поручение королевы — вернуть похищенные документы — я с треском провалила, попав в плен к Ксавьере. Провалили его и безопасники. Точнее, Шеил просто отказался его выполнять, предпочтя передать конверт ниратанскому канцлеру. Лилиан считала эту утечку информации страшной угрозой для себя, а погубило ее в итоге совсем не это.

Вне всяких сомнений, Собрание Лордов сделало бы свой выбор в пользу Дилана, не будь его репутация растоптанной подозрением в тяжелейшем преступлении. Досада и ярость жгли ему разум, и он даже не пытался ни изображать радость за меня, ни желать успехов, ни заверять в своей верности.

Для меня печальнее всего оказалось то, что я разделяла мнение большинства — была склонна обвинять его. Я пыталась говорить с ним об этом откровенно, как сестра с братом, но он шел в иступленный отказ, и едва ли не проклинал меня за мое недоверие. Ксавьера порекомендовала мне отлучить его от двора, а еще лучше — поместить под стражу в одном из наших сельских владений, и я с горечью признала резонность ее предложения. Человек, убравший со своего пути одну королеву, способен убрать и другую… Да, я его сестра, и в детстве мы были дружны, несмотря на его насмешливую снисходительность по отношению ко мне, но жажда власти меняет людей. Она вскрывает души, и извлекает оттуда монстров, о которых никто не догадался бы, не стань среда столь благодатной и питательной для чудовищ. Прагматичным элементом своего ума я понимала, что обязана покарать преступника ради покоя народа (настоящего преступника или подставного — здесь не столь важно), но сделать козлом отпущения Дилана мне не хватало сил. Я ждала — либо доказательств его вины, либо доказательств невиновности. И попутно размышляла о том, что Риелю смерть Лилиан была весьма на руку, ведь она положила конец бунтам и революционным волнениям в его стране. Канцлер, как и Дилан, шел в категоричный отказ.

Риель. Он разбил мне сердце. Пусть это звучит пафосно, но это так — он надломил во мне что-то. Я перестала чувствовать себя полностью здоровой с той ночи, когда узнала правду. Человек, которого я полюбила и которому доверилась, осознанно тянул меня в западню, в рабство к кеттару. Он изображал чувства и поддерживал отношения, дарил мне счастье в постели, обеими ногами стоя в капкане, и пододвигая к моим ногам такой же капкан.

В ночь после своей свадьбы я сорвалась. Я кричала и рыдала во время зеркальной связи, затем разбила транслятор, и все это было в высшей степени недостойно и постыдно. Ксавьера тогда укрылась за книжным стеллажом и выглядела сконфуженной, хотя ранее я готова была поклясться, что чувство неловкости ей недоступно, способность к нему не выдана ей Праматерью. Риель втер меня в землю, как докуренную папиросу, и я никогда не смогу его простить. После той драмы мы регулярно общались через зеркало, как партнеры, у которых нет причин для разрыва деловых отношений, и я уже плохо узнавала его. Он сидел передо мной в роскошном кресле, со всей своей грацией, со всем величием, такой же красивый и элегантный, как всегда, но теперь это был уже другой человек. Удивительно, как меняется отношение к тому, кто тебя обманул, как перестраивается восприятие. Теперь мне казалось, что наша с ним связь, наши ласки, страсть, пылкие речи — все это было моей фантазией. Что я просто помечтала об этом привлекательном мужчине втайне от него, и больше ничего не произошло. Это ощущение успокаивало меня, гасило стыд за безобразную сцену и глушило боль от предательства. Ощущение нереальности стало моей защитой.

А защитой от кеттара стало лицемерие. Я выросла при королевском дворе, и, несмотря на некоторую экзальтированность, овладела азами эксплуатации этого дивно полезного явления. Мне было не обойтись без Гренэлиса — его знаний и покровительства. Он вел себя учтиво и дружелюбно со мной, и я вела себя с ним учтиво и дружелюбно — мы оба профессионально следовали неписаным законам двора. Я боялась его до черной бездны в груди, и моей основной задачей было сокрытие от него своего страха. Пока кеттар считал меня своей союзницей, он оставался моим союзником. Попытка разорвать отношения привела бы к «ловушке», к рабству, и, чтобы оставаться свободной, я поддерживала «дружбу» добросовестно, с уважением подходя к договору, и с благосклонностью — к общению. Гренэлис ни в коем случае не должен был узнать о том, что правда о нем открылась мне, и мы — я, Риель и Ксавьера — по взаимному соглашению хранили молчание.