Справили...

Жаркий августовский полдень. В палисаднике, перед домом председателя, цветут розовые мальвы, высокие подсолнечники повернули к солнцу свои круглые почерневшие лица в желтых оборочках лепестков.

У раскрытого окна сидит молодая жена председателя, Валентина, и убаюкивает ребенка:

– Спи-и, спи-и, о-о-о! О-о-о!

Свекровь, примостившись у другого окна за швейной машиной, бойко строчит голубую распашонку.

– Все равно, маманя, – шепотом говорит Валентина, – вы хоть и спрыснули Андрюшеньку с уголька, а он беспокоится.

– И будет беспокоиться, – отвечает свекровь, не переставая строчить. – Вторую неделю дите некрещеное живет, как же ему не беспокоиться? Нынче мне сон привиделся нехороший: будто лежу, гляжу в потолок, а в глазах у меня тучи черные медведями так и ходют. А один медведь сорвался с потолка и свалился на меня, ни дыхнуть, ни охнуть… Не к добру.

– Что ж теперь делать, маманя? Вася ни в какую не соглашается крестить. Говорит: «Я председатель, мне моя политическая совесть не позволяет. Потому что, говорит, за это дело по головке не погладят, скажут, что несознательный, дурной пример подаю».

– Уж больно все сознательные стали, – говорит свекровь и перекусывает нитку. Голубая крестильная рубашка готова, осталось пришить завязочки. – А ты, милая, не с того конца за дело берешься. Он днем верховодит, а ты его ночью уговаривай. Бабье дело – темная ночь. Уж на что его отец-покойник крут был, царство небесное, днем изругается, и всяко бывало. А ночью – «Любушка да Любушка». И Василий такой же…

Валентина прерывисто вздыхает.

– Любит он меня, конечно. Ну, только я не могу против его совести идти.

– Да нешто он сам крестить повезет? – сердится свекровь. – Правила такого нету. Родители дома остаются, на то крестные отец и мать есть. В отцы Михей, шорник, давно набивается. Возьмем подводу, будто в поликлинику на консультацию в Звягино поедем, там и окрестим. И Макаровы свою девку повезут. Девке второй месяц пошел, а она, как котенок, прости господи, некрещеная.

– У Макаровых девочка тихонькая, – вздыхает Валентина.

– Чисто немая! А не окрестят – и вовсе немая будет. Ребенок кричать должен. – Свекровь уже позабыла, что только вчера спрыскивала внука с уголька, чтоб не кричал.

Ночью она сидит у себя на кровати и, выпростав ухо из-под косынки, прижимается им к оклеенной обоями перегородке. Невестка с сыном говорят вполголоса, но все же кое-что слышно.

– Чтоб я в этом деле не участвовал, – приглушенно гудит Василий. – Да накажи, чтоб макали поаккуратней, еще захлебнется у них, у чертей.

«Не может без черного слова, как отец-покойник», – думает старуха, сплевывает через плечо и крестит перегородку, за которой находится ее сын.

– Маманя крестной будет, она уследит, – говорит Валентина. – Васенька, а батюшку пригласить на обед или нет?

– Какого еще батюшку? – басит Василий. – Вы уж из меня совсем дурака делаете. Каких-то батюшков приглашать… – К этому он присовокупляет несколько слов, которые заставляют его мать снова плевать и креститься. – Пообедает дома за наши денежки.

– Ну, коли так, ладно, – соглашается Валентина. – А справить все равно надо. Нельзя, чтобы крестины не справлять.

Василий некоторое время молчит. За перегородку проникает махорочный крепкий дух.

– Справить можно, – наконец говорит он. – В этом никакого дурману нет. Празднование по случаю рождения ребенка – явление допустимое. Я в Подлипки позвоню, чтобы брат Иван приехал с семейством.

– В Тепловку позвони, чтобы Даша с мужем приехала. А не то машину за ними пошли.

– Машины на уборке.

– Уж ради такого случая! У них тоже девочка махонькая, грудная. Надо, Вася, по-родственному.

– Ну-ну, там видно будет… – размягченным голосом соглашается Василий.

«Умеет, – шепчет за перегородкой старуха. – К ихнему брату днем на кривой козе не подъедешь, а ночью хоть веревки вей».

Утром у палисадника останавливается телега, на ней сено, накрытое брезентом. На козлах шорник Михей в новом пиджаке. Старуха бережно выносит сверток – стеганое шелковое одеяло в кружевах пододеяльника. В свертке драгоценная ноша – внучонок. Мимо идут женщины с подойниками:

– Ай крестить, тетя Люба?

– В поликлинику, на консультацию.

Женщины пересмеиваются.

– К Макаровым не забудьте заехать, они в ту же поликлинику собирались.

…Вечер. Из раскрытых окон в палисадник и на всю улицу несутся развеселые голоса, смех, нестройное пение.

– «Ка-акой ты бы-ыл…» – заводит нестерпимо высокий женский голос.

– «Та-акой оста-алси-и-и…» – подхватывают вперебой мужские и женские голоса.

– У председателя, гуляют, – говорят девчата, возвращаясь с поля.

– Крестины, – поясняет женщина с ведрами. Она нарочно опустила на землю свои ведра у калитки, будто отдыхает. – Уж нажарено, напарено всего! В район Мишку гоняли за пивом. В сельпо водка есть, а пива нету, вот Мишка и ездил.

При упоминании о Мишке-шофере одна из девушек обижается:

– Нечего Михаила виноватить! Он не соглашался за пивом ехать, а председатель ему что сказал? Говорит: «Раз тебе задание дано, исполняй и не умничай, а то, говорит, выгоню тебя из шоферов к чертям свинячьим!..» На каждом шагу у него то боги, то черти, оттого и работа через пень-колоду идет – ни тебе толкового разговора, ни плана, как у людей.

– Правильно, – соглашается другая девушка. – Мы с одной машиной весь день промаялись. А ведь уборка! Душа болит. – И, покосившись на раскрытые окна, выкрикивает звонкой скороговоркой:

– Озорница! Василий Спиридоныч услышит, он тебе припомнит, как про него частушки складывать, – опасливо шепчет женщина и подхватывает свои ведра.

– Испугались мы твоего Василия Спиридоныча! Все равно на чистую воду выведем! – шумят девушки.